Просим внимания! Вы находитесь на страницах архивной версии сайта. Перейти на новый сайт >>

Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Научный Семинар

Методика исследования коррупции в России

15.04.2003

Очередной научный семинар Евгения Ясина был посвящен проблеме коррупции, всегда актуальной для России. Результаты и методику исследования Фонда ИНДЕМ представил его президент Георгий Сатаров.


Стенограмма семинара

Стенограмма семинара

Евгений ЯСИН:
Проблема коррупции в последнее время вызывает большой интерес у научного сообщества. Сегодня на нашем семинаре выступит Георгий Сатаров. Под его руководством в Фонде "ИНДЕМ" недавно прошло исследование коррупции с крайне интересными результатами, вызвавшими много споров. Поэтому я попросил докладчика особое внимание уделить методологии данного исследования, что могло бы убедить тех, кто скептически к нему относится.


Георгий САТАРОВ (президент Фонда «ИНДЕМ»):
Исследование коррупции проводилось в конце 2001 года, а его результаты были опубликованы в мае 2002 года. Сегодня речь пойдет о методиках, которые в нем использовались и были разработаны для этого в Фонде «ИНДЕМ». Я остановлюсь на двух ключевых проблемах: методах измерения параметров коррупционных рынков и методах измерения латентных социологических переменных.

Мы выделили два типа коррупции — бытовую и деловую. Бытовая коррупция — та, в которую вовлечены наши граждане при решении рутинных бытовых проблем: на дорогах, в вузах, в школах, в военкоматах. Мы отталкивались от стандартного вопроса: «Приходилось ли Вам хоть раз в жизни сталкиваться с коррупцией?». Положительный ответ мы получили примерно от половины наших респондентов. Эти данные подтверждаются и другими исследованиями: на протяжении последних пяти лет Фонд «Общественное мнение» в рамках своих общероссийских исследований трижды задавал этот вопрос. В первый раз положительный ответ дали около 47% респондентов, во второй — около 51%, а в последний — 54%. Затем мы предлагали своим респондентам вспомнить последний случай их столкновения с коррупцией. Причем речь шла не о том, когда они последний раз давали взятку, а том, когда они последний раз попадали в ситуацию, в которой, по их мнению, проблему без взятки решить было невозможно. Легко вспомнили такую ситуацию половина тех, кто дал положительный ответ на предыдущий вопрос, т. е. примерно 25% всех респондентов. Из этих 25% взятку дали около трех четвертей, т. е. чуть меньше пятой части всех опрошенных. Таковы общие цифры, однако мы ими не ограничились и ввели дополнительные параметры измерения коррупционной активности.

Во-первых, очевидно, что показатели коррупционной активности связаны с общими показателями спроса на те или иные услуги государства — чем чаще люди в них нуждаются, тем чаще они дают взятки. Установление этой пропорции позволяет, с одной стороны, получить более точную картину, а с другой — измерить активность конкретных коррупционных рынков. Мы выделили основные зоны государственных услуг — ЖЭКи, вузы, суды — и спросили респондентов, приходилось ли им обращаться к государству за услугами в течение последнего года. Тех, кто давал положительный ответ, мы спрашивали о столкновении с коррупцией. Это позволило нам вычислить отношение частоты попадания в такие ситуации к общей частоте обращения за той или иной государственной услугой, т. е. величину коррупционных рисков отдельных областей государства, и описать, таким образом, структуру российского рынка коррупционных услуг.

Во-вторых, мы сосредоточились на проблеме спроса на коррупцию, т. е. степени готовности населения вступить в коррупционную сделку. Чтобы измерить этот параметр, мы спрашивали людей, идут ли они на решение проблем с помощью взятки, оказавшись в коррупционной ситуации. Разумеется, ответ зависел не только от общего спроса на услугу, но и от ее субъективной, индивидуальной важности и, конечно же, от размера взятки — люди платят в зависимости от степени необходимости и уровня своего достатка. Но общую картину мы получили, и, по нашему мнению, этим параметром можно оперировать.

В-третьих, мы уделили особенное внимание проблеме интенсивности коррупции, т. е. средним показателям количества взяток на различных рынках услуг и рынке бытовой коррупции в целом в определенный временной промежуток.

Наконец, два последних параметра — стоимость коррупционных услуг и ее соотношение с интенсивностью рынка коррупции, т. е. объем коррупционного рынка. Мы анализировали как ситуацию в конкретных сферах, так и на рынке коррупции в целом. В подобных расчетах следует оперировать средними величинами, но они вычисляются не автоматически. Размеры взятки, например, распределяются по различным рынкам далеко не симметрично, а их средние величины очень чувствительны к «выбросам» максимальных показателей. Поэтому использовать «обычное» среднее арифметическое в этом случае было бы некорректно, и мы вычисляли робастные величины, средние для некоторого стабильного диапазона размеров взяток и не учитывающие экстраординарные суммы, зафиксированные в наших опросах.

Таковы критерии наших оценок бытовой коррупции в России. Сразу скажу, что конкретные результаты, которые мы получили и опубликовали, мы считаем заниженными по сравнению с реальным уровнем коррупции. Во-первых, были рассмотрены не все рынки государственных услуг. Также мы не могли учесть все типы коррупции и внутри конкретных рынков: скажем, при изучении ситуации в вузах, анализировались взятки при приеме в вуз и переходе из одного вуза в другой, но не взятки на сессионнных экзаменах. Во-вторых, совершенно очевидно, что далеко не все респонденты были с нами искренни и признались в том, что давали взятки. Причем можно предположить, что это в первую очередь относится к крупным взяткам и экстраординарным коррупционным ситуациям: легко признаться, что заплатил сто рублей «гаишнику», но не каждому расскажешь, что откупил сына от армии за несколько тысяч долларов. Таким образом, и методика опросов, и методика рассчета их результатов предусматривает занижение основных показателей объема коррупции.

По нашим расчетам, годовой оборот рынка бытовой коррупции в России составляет около трех миллиардов долларов, но, в действительности, речь должна идти о еще большей цифре.

Теперь о деловой коррупции — той, с которой сталкиваются бизнесмены. Методики расчета ее объемов идентичны методикам рачета объемов бытовой коррупции, за исключением нескольких существенных отличий. Главная проблема состояла в том, что респонденты-бизнесмены вели себя совершенно иначе, чем, так сказать, респонденты-граждане, — с меньшим энтузиазмом и куда более скованно. На вопрос «когда Вы в последний раз давали взятку?» более 22% респондентов-бизнесменов ответили «никогда», а более трети сказали, что вообще не понимают, о чем идет речь. Получилось, что доля бизнесменов, дающих взятки, меньше, чем доля граждан, дающих взятки. Несомненно, это не соответствовало действительности: респонденты-бизнесмены отказываются говорить на эти темы, потому что, с одной стороны, не верят в анонимность опросов, а с другой – зачастую сами инициируют коррупционные ситуации. Поэтому нам пришлось ввести в исследование целую серию вопросов, ответы на которые косвенным образом давали понять, попадал ли бизнесмен в коррупционные ситуации и давал ли взятки. Кажется, это удалось, и в результате получился вполне надежный и явно незавышенный результат: почти 84% российских бизнесменов хотя бы раз в жизни давали взятку государственному служащему.

Были определенные сложности и с расчетом величины средней взятки в деловой сфере: дистанция между крупным бизнесом и всей остальной бизнес сферой оказалась огромной. Для первой группы средняя взятка — 332 тысячи долларов, для второй — 2 тысячи. Поэтому здесь мы ввели дополнительное измерение — какую долю составляет взятка от месячного оборота компании. Для общероссийского расчета было взято среднее — по различным экспертным оценкам — число активных фирм, проведены нехитрые математические операции и сделан следующий вывод: годовой оборот российского рынка деловой коррупции составляет 33,5 миллиардов долларов.

Очень важной нам показалась возможность рассчитать, как взятки распределяются между различными ветвями власти. Результат получился неутешительный: 99% оборота всего коррупционного рынка, т. е. 99% взяток получает исполнительная власть. Это значит, что наша экономика по-прежнему предельно зарегулирована и что ни суд, ни законодательные органы ничего не решают в нашей стране.


РЕПЛИКА:
Впечатляющая цифра — 33,5 миллиардов долларов!


Георгий САТАРОВ:
Повторю, эта оценка явно занижена. Во-первых, мы рассматривали далеко не все виды коррупции, например, мы вообще не касались нелегального бизнеса, преступности, которые, разумеется, также не мало платят государству. Во-вторых, для расчетов мы использовали только реальные данные из опросов, а, как несложно предположить, чем больше размер взятки, тем больше вероятность, что респонденты нам о ней же рассказали.

Попробуем верифицировать эту оценку с другой стороны. Если предположить, что взятки платятся из сумм теневого оборота, а это достаточно правдоподобно, то можно попытаться вычислить его общий объем, посмотрев, какую часть своих теневых доходов бизнес готов отчислять чиновникам в виде взяток, и сравнить его с различными экспертными оценками. Поверьте, эти цифры очень близки.

Среди прочего, в исследовании мы хотели измерить степень вовлеченности в коррупцию, интенсивность установки на коррупцию и успешность бизнеса. При том, что у каждого частной фирмы своя специфика и своя мера успеха, было не совсем ясно, как это сделать. В течение нескольких лет мы работали над методикой такого рода измерений и в результате использовали в исследовании коррупции систему различных латентных переменных, которые назвали «синтетическими типологиями».

Суть методики такова. Сначала необходимо задать матрицу той типологии, которую мы хотели бы получить в результате, т. е. выделить типы. Например, в случае с измерением вовлеченности бизнеса в коррупцию мы выделили четыре типа: активная вовлеченность, пассивная, вынужденная и избегание. Соответственно в анкету был включен ряд вопросов, ответы на которые, по нашему предположению, были связаны с тем или иным типом вовлеченности. Далее эксперты распределили ответы респондентов по этим четырем типам, причем не механически, а предлагая коэффициент вероятности принадлежности респондента к тому или иному типу. В инструкции экспертам предлагалось определить вероятность принадлежности респондента к каждому из перечисленных типов, исходя из его ответа на каждый вопрос этого блока. Напротив каждого ответа эксперт проставлял баллы. Затем мы выстраивали функцию принадлежности каждого респондента этим четырем типам для каждого эксперта, а потом такую же функцию по всем экспертам. Таким образом мы получили не только размытую, но и дискретную классификацию.

Продемонстрирую возможности методики на проблеме взаимосвязи вовлеченности бизнеса в коррупцию и его успешности. Повторю, мы построили типологию коррупционной вовлеченности бизнеса из четырех классов – активная вовлеченность, пассивная, вынужденная и избегание – и получили следующие ответы: чаще всего респонденты придерживаются стратегии пассивной вовлеченности (67% опрошенных), избегают коррупции 12% респондентов, а остальные примерно пополам делятся по двум оставшимся типам.

Что касается успешности, то сравнивать малый и крупный бизнес по одинаковым показателям невозможно, поэтому мы решили определять степень успешности бизнеса, исходя из оценки его владельца. Мы построили простую типологию из четырех классов, образованных умножением двух переменных с двумя значениями: доходные/недоходные, перспективные/неперспективные. В анкету же было включено пять вопросов о доходности и перспективности бизнеса.

Получив две классификации — вовлеченности в коррупцию и успешности — мы естественным образом решили вычислить коэффициент сопряженности между ними. Совершенно неожиданно коэффициент получился нулевым. Стали проверять его самыми разными способами, ввели в анкету прямые вопросы, высчитывали коэффициент по отдельным видам коррупции, везде результат получался одним и тем же: зависимости между вовлеченностью в коррупцию и успешностью нет.

Грубо говоря, вы можете прибегать к коррупционным стратегиям, чтобы достичь успеха, а можете и не прибегать. При этом вы можете достичь успехов в бизнесе, а можете не достичь. И в том, и в другом случае у вас одинаковые шансы на достижение результата.

Мы пытались найти объяснение этому факту и пришли пока к следующим выводам. Во-первых, наш уродливый рынок все-таки уже достаточно либерализован и может позволить своим агентам выбирать разные стратегии достижения успеха. Во-вторых, возможно, прибегнувший к взятке и достигнувший таким образом внешнего успеха, в виде монополии или выгодного клиента, бизнесмен не уделяет должного внимания альтернативным стратегиям достижения успеха, связанным, например, с конкурентоспособностью его продукции или услуг, и нейтрализует таким образом полученные преимущества. Последнее обстоятельство, на мой взгляд, очень важно и должно приниматься во внимание и чиновниками, и предпринимателями.


ВОПРОС:
Для меня так и осталось непонятным, что вы понимаете под коррупцией. От определения этого понятия зависит очень многое. Насколько я понял, вы связываете коррупцию со взяточничеством. Не сужает ли это тождество поднятую проблему? Ведь коррупция может принимать форму обмена услугами. Бизнесмены, которых вы интервьюруете, зачастую мыслят другими категориями. Их спрашиваешь: «Ну как, вымогают?», а они отвечают: «Да нет, что вы. Но мы помогаем, конечно». Здесь коррупция как бы переводится в бытовую плоскость и называется «помощью».

Затем, вы связываете коррупцию исключительно с государством. Но ведь речь может идти и о коррупции в частной сфере. Менеджеры тоже этим страдают. В то же время коррупцию в некоторых областях вы, наоборот, трактуете несколько расширительно. Например, как в случае с рынком медицинских услуг: не попадает ли здесь под ответы респондентов о взятках сфера неформальных платных медицинских услуг, с которой мы все хорошо знакомы?


Георгий САТАРОВ:
Что такое коррупция? Это понятие можно определять по-разному. В зависимости от контекста речь может идти о коррупции как социальном явлении, о коррупции как типе социальных отношений, о коррупции как конкретной коррупционной сделке. В своих рассуждениях я исхожу из стандартного определения коррупции в терминах агентских отношений: коррупция — это ситуация, когда агент изменяет интересам своего принципала ради собственных корыстных интересов.

Соответственно, под это определение попадает и коррупция в частных компаниях, о которой вы говорили и которой мы не занимались. Сюда же, очевидно, попадают и платные неформальные услуги в поликлинике, если эта поликлиника — государственная.

Однако граждане действительно смотрят иначе, относятся к коррупции лояльнее и многие ее виды таковой не считают, поэтому, как я уже говорил, результаты нашего исследования заведомо ниже реального уровня коррупции. Что касается неденежных взяток, мы старались учесть их, спрашивали о «подарках» и «услугах»; но и здесь предусмотреть все было невозможно, например, об отложенных услугах мы уже не спрашивали, что опять же стало фактором занижающим наши результаты по сравнению с реальностью.


Ксения ЮДАЕВА (Центр экономических и финансовых исследований и разработок):
Учитывались ли в исследовании взятки, которые даются через институциализированных посредников — например, квартирных маклеров или таможенных брокеров?


Георгий САТАРОВ:
Нет, не учитывали. Мы спрашивали только о прямом участии в коррупции. То, о чем вы говорите, также указывает заниженность наших результатов.


Ксения ЮДАЕВА:
Хотелось бы еще раз вернуться к определению понятия «коррупция». Мы можем выделить две типичные коррупционные ситуации: в первой взятка может быть дана вместо какого-то платежа, который человек все равно должен сделать, поэтому, например, он платит «гаишнику» взятку вместо штрафа; во второй он дает взятку за какую-то услугу, которая по закону должна быть ему предоставлена либо бесплатно, либо за меньшую сумму денег. Учитывали ли вы это различие и можете ли оценить, какая доля названной вами суммы выпадает на первый тип взяток и какая — на второй?


Георгий САТАРОВ:
Хороший вопрос. Это различие можно описать терминами «мотивы избегания» и «мотивы достижения»: в первом случае человек хочу решить проблему, которую он сам перед собой поставил, во втором — которую перед ним поставило государство. В принципе соотношение между этими видами коррупции можно рассчитать, но такой задачи мы перед собой не ставили. Мы сталкивались с ним в другой, не менее интересной плоскости, — в ответах на вопросы об эмоциональном отношении к взяткам и коррупции. Именно здесь и стала очевидна разница между этими типами: в одном случае люди, дававшие взятку, испытывали чувство вины, в другом — удовлетворения.


Павел КУДЮКИН (Высшая школа экономики):
Я хочу задать вопрос о специфическом виде коррупции – коррупции в общественных интересах, когда коррупционные поступления восполняют хроническое недофинансирование тех или иных государственных органов и совершаются, таким образом, как бы в интересах общества. Например, бесплатный ремонт милицейской машины в частном автосервисе. Такие случаи учитывались в вашем исследовании?


Георгий САТАРОВ:
Конечно, нет. Может быть случайно, если этот владелец автосервиса вспомнил об этом и квалифицировал свою помощь как взятку…

Я совершенно согласен с вашим общим тезисом: коррупция действительно поддерживает многие государственные институты, для таких секторов, как медицина, просто является основным источником их существования.


Юрий СИМАЧЕВ (Высшая школа экономики):
Согласны ли вы с распространенной экспертной оценкой теневого сектора российской экономики в 15-20% ВВП?


Георгий САТАРОВ:
Нет. Я думаю, он больше.


Юрий СИМАЧЕВ:
Даже если он составляет 25% ВВП, из ваших расчетов следует, что на взятки идет примерно половина теневого оборота. Однако, по другим оценкам, большая часть теневого оборота уходит на теневые зарплаты.
Другой вопрос: из какого количества частных кампаний вы исходили, рассчитывая общий оборот коррупционного рынка?


Георгий САТАРОВ:
1 600 000.


Юрий СИМАЧЕВ:
По моим данным, это примерно на 60% больше реальной цифры.


Георгий САТАРОВ:
Для меня ваши данные — одна из экспертных оценок. Я еще раз повторяю, собственных данных на этот счет у нас нет, и за основу мы брали средний показатель из трех вполне квалифицированных экспертных источников.


Ярослав КУЗЬМИНОВ (ректор Высшей школы экономики):
На мой взгляд, объем теневого сектора российской экономики не превышает 10% ВВП. Ведь так или иначе эти суммы не могут не отражаться в балансах предприятий, в финансовой отчетности. Разумеется, они замаскированы, но, безусловно, существуют в форме либо «обналички», либо фиктивных контрактов, либо фиктивных приложений к ним — других форм еще не придумали. 25% ВВП — это слишком много, такие объемы спрятать нельзя.

Мне кажется, что обсуждаемое сегодня исследование должно продолжиться поиском способов сокрытия коррупционных денег в балансах предприятий. Это позволит нам существенно уточнить картину.


Евгений ЯСИН:
Да, в отчетности такие суммы не спрячешь, но мы должны учесть широко распространенную практику «откатов». Эти деньги отражаются только в завышенной стоимости контрактов и учитывать их очень сложно.


Георгий САТАРОВ:
Было бы сделать очень важно и интересно исследовать то, о чем сказал Ярослав Кузьминов. Только как? Ни один респондент не ответит на вопрос о соотношении белого и теневого оборота его фирмы.


Ярослав КУЗЬМИНОВ:
Надо делать это другими способами, которые, кстати, мы обсуждали с представителями силовых ведомств. Речь идет об агентурной работе в финансовых отделах частных предприятий.


РЕПЛИКА ИЗ ЗАЛА:
Необходимо обратить внимание на статьи муниципальных и региональных бюджетов о «добровольных пожертвованиях». Совершенно неясно, кто, почему и сколько жертвует, и в то же время очевидна возможность использовать эту статью как коррупционный канал. Все мы помним классическую историю о том, как фирма Козленка покупала для Министерства внутренних дел «Мерседесы».


Даниил ЦЫГАНКОВ (Высшая школа экономики):
Я еще раз хочу вернуться к самим понятиям «коррупция» и «взятка». На целый ряд вопросов многие респонденты затруднилось ответить, и было бы очень интересно провести качественные исследования этой части бизнесменов. Быть может, они оценивают взятки не негативно как коррупционные сделки, а позитивно как своего рода инвестиции, направленные на снижение транзакционных издержек? Использовались ли вообще в вашем исследовании качественные методы?


Георгий САТАРОВ:
Первым этапом исследования была серия глубинных интервью, преимущественно посвященных именно определению сути коррупции и взятки. Что касается представления о взятке как способе снижения транзакционных издержек — мы это зафиксировали как одну из стратегий коррупционного поведения.


Григорий КАНТОРОВИЧ (заведующий кафедрой математической экономики и эконометрии, проректор Высшей школы экономики):
Мой вопрос связан с методологией расчета общего объема коррупционного рынка. Вы умножаете среднюю интенсивность взяток на их среднюю величину, а это неявно предполагает независимость этих параметров друг от друга. Однако очевидно, что они тесно взаимосвязаны: количество крупных взяток намного меньше, чем мелких.


Георгий САТАРОВ:
Я уже говорил, что мы учитываем это при определении среднего размера взятки.


Григорий КАНТОРОВИЧ:
Наверное, я это упустил. Мне кажется, при подсчете среднего размера взятки необходимо построить двумерное распределение крупных и мелких коррупционных сделок — на первый взгляд крупные взятки учитываются в ваших подсчетах с заведомо большей частотой мелких, а это резко увеличивает итоговый объем рынка.


Георгий САТАРОВ:
Крупные и мелкие взятки и исследовании рассматривались отдельно.


ВОПРОС:
Обращали ли вы внимание на связь между величиной взяток и величиной частных компаний, объемом их производства и оборотом?


Георгий САТАРОВ:
Такие данные у нас есть. Мы выделили четыре категории компаний в соответствии с численностью их работников: до десяти, до ста, до тысячи и свыше тысячи.


ВОПРОС:
Занимались ли вы в рамках исследования проблемой политического лоббирования?


Георгий САТАРОВ:
С этим сюжетом мы, конечно же, сталкивались. К подобной стратегии прибегает не очень большая доля бизнеса, около четверти. Остальные стараются дистанцироваться от государства, грубо говоря, откупаются от него.


Лев ЯКОБСОН (заведующий кафедрой государственного управления и экономики общественного сектора, первый проректор Высшей школы экономики):
У меня вопрос фактического характера. Степень вовлеченности в коррупцию вы определяли в соответствии с размером взятки или в соответствии с интенсивностью коррупционных сделок? Это принципиально разные параметры.


Георгий САТАРОВ:
В этой типологии размер взяток не учитывался. В тексте доклада можно посмотреть, какие именно вопросы мы задавали респондентам.


Антон РУНОВ (Высшая школа экономики):
Рассматривали ли вы отдельно коррупцию в сфере собственности, проблемы, связанные с приватизацией? Не обращали ли вы внимание на взаимосвязь уровня коррупции и принадлежности конкретного предприятия к каким-то вертикальным интегрированным структурам или, наоборот, сфере неформального бизнеса?


Георгий САТАРОВ:
Эти сюжеты активно обсуждались на начальном этапе нашего исследования, когда мы проводили серию глубинных интервью. В опросе их уже не было — объять все было невозможно.


ВОПРОС:
Если я правильно помню, вы получили более семиста ответов предпринимателей, на основе которых и строили предположения о размерах взяток. Сколько из них составляли представители крупного бизнеса?


Георгий САТАРОВ:
Очень мало. Единицы.


ВОПРОС:
Насколько тогда надежны полученные ответы?


Юрий БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ (Фонд «ИНДЕМ»):
Дело в том, что из 709 опрошенных бизнесменов только 203 признались, что давали взятки. Доля крупных бизнесменов в этих 203 респондентах соответствовала реальному соотношению крупного и прочего бизнеса.


Евгений ЯСИН:
Тем не менее, следует признать слабость выборки, на которой построены выводы о 33 миллиардах коррупционного оборота.


Георгий САТАРОВ:
С тех пор мы провели еще одно исследование, в рамках которого было опрошено уже более двух тысяч бизнесменов. Правда, оно отличалось от того, которое мы обсуждаем сегодня, именно репрезентативностью сегмента крупного бизнеса — крупных предпринимателей там почти не было, — но по другим сегментам было более репрезентативным и дало схожие результаты, только подтвердившие наши первоначальные выводы.


Евгений ЯСИН:
И все-таки какая общая сумма оборота рынка коррупции была получена в новом исследовании: 33,5 миллиарда или меньше?


Георгий САТАРОВ:
Несколько меньше, точную цифру я не помню. Но дело в том, что напрямую эти выборки сопоставлять нельзя: для этого их нужно отцензурировать и привести к одному распределению. Если это сделать, я уверен, результат будет такой же, со статистически незначимым различием. Во втором исследовании мы получили несколько меньшие цифры именно потому, что практически не учитывали оборот взяток крупного бизнеса.


Юрий БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ:
Второе исследование бытовой коррупции показало, что объем этого рынка взяток увеличился. А там выборки были как раз сопоставимы.


Дмитрий ПОКРОВСКИЙ (Европейский университет в Санкт-Петербурге):
У меня вызывает сомнения, что успешность бизнеса можно оценивать исходя из субъективных ощущений бизнесменов. Перспективность — само по себе очень субъективное понятие, а доходность тесно связана с проблемами перераспределения. В то же время есть вполне традиционные и объективные способы оценки успешности экономических систем.


Георгий САТАРОВ:
Вы абсолютно правы. Другое дело, что объективных индикаторов успешности, которые позволяли бы сравнивать между собой бизнес разного масштаба, не существует. Поэтому нам пришлось использовать другие индикаторы, субъективные. В конце концов мера их субъективности не превышает меры субъективности всех остальных наших данных: мы получаем их одним и тем же способом.


Лев ЯКОБСОН:
Возможно, на отсутствии взаимосвязи между вовлеченностью в коррупцию и успешностью бизнеса сказываются различия в типах и размерах бизнеса? Не собираетесь ли в ходе дальнейших исследований попытаться выявить взаимосвязь между типами и размерами бизнеса и вовлеченностью в коррупцию: может быть, отдельные виды бизнеса могут успешно развиваться без государства, а другие обречены на коррупционную стратегию успеха?


Георгий САТАРОВ:
Такая идея у нас уже возникала. Если нам удастся найти деньги на увеличение выборки и количества вопросов в анкете, то мы это обязательно сделаем.


ВОПРОС:
Были ли среди респондентов предприниматели, которые разорились и ушли из бизнеса?


Георгий САТАРОВ:
Разумеется, нет. Чтобы опросить репрезентативное количество экс-предпринимателей, надо увеличивать общую выборку тысяч до сорока. Сделать это, разумеется, было бы интересно. Может быть, это поколебало бы наши выводы. Но возможности такой у нас нет.


Револьд ЭНТОВ (заведующий кафедрой теории денег и кредита Высшей школы экономики):
Прежде всего я хочу отметить, что проделанная Фондом «ИНДЕМ» работа перевела разговор о коррупции на совершенно иной уровень. Все, что мы имели на эту тему до сих пор, выглядит теперь беллетристикой. Сегодня же мы получили более или менее строгую научную модель коррупции. Я говорю «более или менее», потому что эта работа только началась.

Одним из самых уязвимых мест в расчетах мне кажется размер взяток в крупном бизнесе: доля крупных предпринимателей в выборке слишком мала, а искренность имеющихся — проблематична. Кажется, здесь нужно искать дополнительные инструменты. Еще два пожелания: во-первых, хотелось бы увидеть сравнение данных этого исследования со сведениями о коррупции в других странах, во-вторых, хотелось бы наблюдать эту систему в динамике, в диахроническом срезе.


ВОПРОС:
Можете ли вы прокомментировать известный тезис о том, что экономический рост и налоговая либерализация приводят к сокращению теневого сектора экономики?


Георгий САТАРОВ:
Надежных данных о сокращении коррупции в течение последних лет у нас нет, напротив, есть данные, подтверждающие противоположную тенденцию.


Евгений ЯСИН:
Оценка оборота рынка коррупции в России в 33,5 миллиарда долларов вызывает большие сомнения. Но когда начинаешь ее обдумывать, она оказывается вполне правдоподобной. Например, данные об административных барьерах, с которыми сталкивается частный бизнес, вполне с ней сопоставимы. Макроэкономические показатели тоже выдерживают эти выводы: оборот коррупционного рынка, на мой взгляд, может составлять как 10% ВВП, так и две трети нашего бюджета. Если поделить 33,5 миллиарда долларов на количество российских чиновников, то полученная цифра окажется вполне реальной.

Все это убеждает меня в том, что результаты исследования Фонда «ИНДЕМ» соответствуют действительности. А если так, то оно может стать определенным инструментом или, как выразился сам Георгий Сатаров, политическим оружием. И чем больше мы будем говорить о коррупции и чем более взвешенными будут наши суждения, тем это оружие будет эффективнее.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика