Просим внимания! Вы находитесь на страницах архивной версии сайта. Перейти на новый сайт >>

Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Общество и власть в условиях политического кризиса

08.08.2012
Как будет развиваться политическая ситуация в нашей стране после массовых уличных выступлений оппозиции? Продолжится ли противостояние власти и оппозиционной части общества, и если да, то в каких формах? Каковы настроения в разных регионах, каково состояние умов в разных социальных слоях? Ответы на эти вопросы стремились найти сотрудники Фонда «Центр стратегических разработок», проводившие социологическое исследование в ряде российских городов и областей. Об основных выводах из полученных данных рассказал на Круглом столе в Фонде «Либеральная Миссия» президент Центра стратегических разработок Михаил Дмитриев. В обсуждении его доклада приняли участие Игорь Бунин, Лев Гудков, Кирилл Рогов, Леонид Гозман, Павел Кудюкин, Глеб Павловский, и другие эксперты. Вел Круглый стол президент Фонда «Либеральная Миссия» Евгений Ясин.

Михаил Дмитриев (президент Фонда «Центр стратегических разработок»):
«Массовые социальные слои в России приблизились по уровню жизни к среднему классу, и такое население предъявило к политике качественно новые требования»
Уважаемые участники Круглого стола, не буду следовать положениям доклада нашего Фонда, который был недавно опубликован. Во-первых, в России в последнее время очень велика плотность событий; за квартал их происходит примерно столько, сколько выпадает при нормальном темпе политических изменений на год. Во-вторых, после того как появляется такой доклад, как идет его обсуждение, осмысление материала, мы сами начинаем видеть картину шире и объемнее. И об этой более широкой картине, описать которую помогли, в том числе, и коллеги, участвовавшие в обсуждениях полученных данных, я и буду вести речь.

Доклад доступен на сайте ЦСР, поэтому при необходимости всегда можно туда заглянуть. А сейчас я хотел бы поделиться нашей реакцией на новые события и новым восприятием ситуации. Буквально несколько слов о текущих событиях, трендах, которые наблюдались. В нашем докладе мы захватили только начало этих изменений, но они пошли именно по тому направлению, которое мы предвидели в мае. Это касается протестной ситуации в Москве, с которой власти не смогли совладать. Наш анализ по итогам событий 6 мая показал, что протесты, скорее всего, продолжатся, что у протестующих усилились решимость, агрессивность и готовность выступать даже в противоправных формах.

Мы не только наблюдали это на примере событий июня. Недавно появилось обследование ВЦИОМа, который трудно заподозрить в предвзятости в пользу протестующих. И это обследование показывает, что примерно половина протестного контингента готовы участвовать в акциях неразрешенных форматов, а до 10%, в которые входят убежденные оппозиционеры и те, кто к ним примыкает, готовы к откровенно насильственным действиям, что еще несколько месяцев назад было не характерно. Эти протесты, скорее всего, перейдут на осень, что очень важно для понимания последующих событий.

О том, как такое развитие ситуации повлияет на возможные корректировки среднесрочных сценариев, я скажу в конце выступления. А сейчас  начну с другой темы. Когда мы обсуждали наш предыдущий доклад в декабре 2011 года, мы приводили примеры того, какие прогнозы реализовались. У нас длинный список примеров, они фигурировали еще в предыдущей презентации.

Должен сказать, что далеко не все наши прогнозы подтвердились исследованиями, которые мы провели после выборов Путина. Для нас эти исследования были самые масштабные (62 фокус-группы в разных регионах страны), и они в основном ориентировались не на средний класс. Но мы получили ситуацию, когда прогнозы, сделанные в декабре, оказались не во всем корректными. И, на мой взгляд, некорректность выводов связана с тем, что тогда мы еще не понимали, насколько фундаментальные изменения происходят в российском обществе. Протесты, отчасти случайно, совпали с гораздо более серьезными социальными сдвигами, которых в конце декабря мы еще не чувствовали, но которые заставляют по-иному понять происходящее и последующее развитие событий.

Когда мы в апреле и ноябре 2011 года мы делали свои прогнозы, то исходили из того, что демократизация, скорее всего, приведет к формированию не очень функциональной и дееспособной политической системы. Мы ожидали, что в ней будут доминировать настроения левопопулистской и пронационалистической частей российского электората; такие установки отражают настроения большинства населения и сильно отличаются от установок российского среднего класса. Средний класс при всей его прогрессивной протестности и более модернизированных ценностях окажется в меньшинстве. В результате мы ожидали очень неустойчивый, дисфункциональный расклад сил, который мог сохраняться все текущее десятилетие. И должен сказать, что последние данные опросов заставили  нас взглянуть на эти предположения совершенно иначе.

Прежде всего, наши рекомендации, суть которых сводилась к тому, что следует несколько замедлить демократические преобразования, на наш взгляд, сильно устарели. По итогам последних обследований, мы должны сделать вывод, что Россия и российское общество оказались гораздо более готовы к устойчиво функционирующим конкурентным политическим институтам, чем мы предполагали в апреле прошлого года и в конце 2011 года. Это наиболее серьезный вывод, который в новом докладе сформулирован еще очень бегло. Но именно он, как мне кажется, должен стать центром нашей сегодняшней дискуссии.

Что реально произошло с российским общественным мнением? На меня оказали большое влияние встречи с американским политологом Дэниелом Трейсманом – в начале 2011 года и в июне текущего года, сразу после обнародования нашего последнего доклада. Дэниел Трейсман, как вы знаете, занимается, помимо прочего, количественным анализом российских политических процессов. Сегодня он присутствует на нашей встрече и при необходимости сам прокомментирует мои сообщения.

На этом графике отражена выявленная нами зависимость. На самом деле она немного иная, поскольку представлена в обобщенном виде. Дэниел впервые представил ее в своей статье в 2008 году. В чем суть? На  протяжении последних 20 лет, начиная с 1991 года, рейтинги российских президентов определялись по стандартному опросу. Респонденты еженедельно опрашиваются примерно по одной и той же выборке, итог выражается неким усредненным показателем. Замеряются экономические настроения населения, отражающие изменение положения семей в конкретном предыдущем периоде, их текущее состояние и оценка на перспективу. Усредненные ответы на эти три вопроса с лагом в 6 - 9 месяцев, в основном объясняли динамику рейтингов президента. Эта тенденция действовала вплоть до января 2011 года.

Если мне не изменяет память, мы встречались с Дэниелом в марте 2011 года. Тогда мы еще не опубликовали наш первый доклад. Из данных, которые мы собрали, следовало, что рейтинги одобрения президента, премьера и «Единой России» в ближайшее время должны упасть. Именно это и произошло. Падение рейтингов началось через две недели после опубликования нашего доклада. Но Дэниел тогда заметил, что падение не следует из сложившихся зависимостей: экономические настроения в ту пору улучшились, и в 2011 году они графически вышли на устойчивое плато. Однако когда мы встретились с Дэниелом в начале июня этого года, он уже нарисовал другую картину. Она здесь представлена, хотя у Дэниела будет выглядеть немного иначе.

Получилось, что действительно рейтинги доверия Путину упали до уровней, не характерных для последних пяти лет, при том что экономические ожидания населения оставались устойчивыми, стабильными. Мы выявили совершенно беспрецедентный перелом тенденции, которая оставалась прочной двадцать лет, и этот перелом явно не случаен. Этот факт помог нам более четко объяснить наши собственные социологические данные, полученные после президентских выборов.

Суть наших данных состоит в том, что вместо ожидаемой растущей поляризации социально-экономических и политических запросов в российском обществе (разрыв между средним классом и другими социальными слоями) мы обнаружили быструю конвергенцию этих запросов. В предыдущих наших исследованиях мы такой конвергенции не наблюдали. Она состоит в том, что ключевые приоритеты население сегодня не являются слишком поляризованы. При этом большинство людей, в отличие от оппозиции, выходившей на Болотную и Сахарова, не считают, что приоритетным является изменение политических законов, создание конкурентной политической системы, досрочные честные выборы и т.д.  Но, как ни странно, у представителей среднего класса есть сфокусированный набор запросов, которые приоритетны для всех: это изменения к лучшему в здравоохранении, в образовании, в сфере ЖКХ, в сфере личной безопасности, а также утверждение верховенства закона.

Любопытно, что у жителей  периферийных регионов, провинции, потребность в равенстве всех перед законов, потребность в возможности защитить свои права через институты правого государства, не менее акцентирована, чем у населения крупных городов. Это для нас стало сюрпризом. Между населением крупных городов, где мы выделяли представителей среднего класса, и населением отдаленной провинции, где мы концентрировались прежде всего на других массовых слоях, различий по четырем упомянутым приоритетам нет. Именно эти вопросы люди в основном называют как наиболее важные для них, где, собственно, и нужны изменения к лучшему в нашей стране.

Различия между средним и не средним классом есть по второстепенным вопросам. Например, средний класс все-таки делает больший акцент на вопросах самореализации и на других институциональных аспектах. Среди жителей российской глубинки по-прежнему распространены идеи – и об этом люди упорно говорят – национализации ресурсных отраслей, усиления роли государства и всего, что с этим традиционно связано. Но эти темы люди не называют первоочередными.

Еще очень важный момент: мы ожидали, что обострение политической ситуации в провинции будет вызывать запрос на усиление левого популизма, усиление националистический настроений и, как следствие, обострится интерес к борьбе с коррупцией в таком радикальном популистском плане, в каком европейские партии, например, братьев Качинских в Польше, достигали немалых электоральных успехов. Первое, что нас удивило, – это слабая мотивирующая роль темы коррупции. Мы крутили ролики Навального, но они вызывало вялую реакцию – за исключением случая, когда Навальный приводил конкретный пример фонда «Роспил», который помог сэкономить бюджету 40 миллиардов рублей на отмене незаконно заключенных контрактов на госзакупки.

Что касается левого популизма, больше всего нас поразила реакция на Кудрина, которая, как мы полагали, будет разделять людей на два лагеря. Ведь Кудрин традиционно занимался тем, что не давал денег, создал большой Стабфонд, который население склонно было израсходовать намного быстрее, чем он был реально израсходован, а кроме того, как мы полагали, его будут воспринимать как носителя либеральной идеологии. Для нас шоком было, что в фокус-группах люди, являющиеся идейными сторонниками коммунистов, говорили, что Кудрин очень хороший специалист в области государственных финансов и экономики, что он умеет стабилизировать государственные финансы. И большинством людей это напрямую связывалось со стабильностью личного бюджета и благосостояния. Это ценилось как устойчивость, которая сама по себе для большинства людей представляет значительную ценность.Большинство людей говорили, что Кудрин хороший специалист, он должен работать и по-прежнему управлять бюджетом максимально ответственно, чтобы не допускать срывов и неопределенности, которые негативно скажутся на материальном положении населения.

Даже по отношению к сферам здравоохранения, образования и ЖКХ гораздо слабее проявлялось мнение, что проблемы решаются прежде всего правильным подходом к использованию бюджетных средств. Это нас также поразило. Ведь в конце 90-х годов большинство людей даже в крупных городах полагали, что получение финансирования на здравоохранение, образование и ЖКХ – ключ к решению проблем в этих сферах. Теперь настроения изменились. Многие знают, что, даже платя деньги, они не в состоянии получить качественную услугу. Есть понимание того, что сбоит что-то в самой системе. Люди не называют слово «институты», однако явно есть запрос на институциональное развитие, в котором путинская система добилась наименьших успехов за все годы правления Путина. И вот сейчас это превратилось в приоритет.

В этом отношении нет разницы – идет речь о реформе образования или о реформе полиции. Более того, ситуация с полицией многократно приводилась людьми как пример самой неудачной, откровенно провальной реформы. Всё свелось к смене вывески и перестановке кадров без серьезных улучшений реальной ситуации с правопорядком и безопасностью. В этом отношении люди проявляют большую разочарованность в политике властей.

И в то же самое время ответы наших респондентов говорят о том, что в действительности люди готовы к гораздо более ответственному политическому выбору. Еще более наглядно это проявилось в отношении к вопросам национализма, этнической розни. Мы убедились в этом, когда тестировали восприятие гражданами политиков второго эшелона. Таких политиков мало кто знает, и, чтобы определить отношение к ним, приходилось показывать видеоролики с их выступлениями. Когда мы показывали видеозапись обращения Константина Крылова, одного из руководителей относительно радикального крыла националистического движения, который употреблял в своей речи слово «революция», у людей возникла весьма негативная реакция. По результатам условного голосования за кандидата на пост президента, губернатора и мэра Крылов получил 0. Высказывались мнения, что он мог бы возглавить партию, за которую люди проголосовали бы, но с партией у нас ассоциируется лишь некоторое эмоционально-идеологическое восприятие проблем, а не действия по их решению. Лозунг «Россия для русских» люди отказывались претворять на практике.

Когда мы предложили вниманию опрашиваемых еще более широкий круг политиков второго эшелона, то обнаружился ряд принципиально новых явлений. Во-первых, население отталкивали агрессивность и любое нестандартное поведение. Политик, который позволял себе агрессивные высказывания в адрес кого бы то ни было, тут же терял очки. Например, как нам показалось, нулевые результаты, полученные Ильей Пономаревым, во многом объясняются тем, что в ролике, который мы демонстрировали, он достаточно жестко прошелся в адрес Путина.

И дело тут не в том, что люди к Путину хорошо относятся. За Путина голосовали в основном из-за того, что не видели ему альтернативы. Но любое проявление агрессии по отношению к оппонентам не одобряется. Это мы увидели и на примере выборов мэра Тольятти. На победителя Андреева его основной соперник в ходе выборов вылил ушаты компромата. Андреев же в отличие от своего оппонента, отказался участвовать в войне компроматов и хранил молчание. И набрал максимум очков! Наши респонденты говорили, что он правильно делал, не ввязываясь в грязный пиар.

С этой точки зрения, ошибкой выглядит, в частности, назначение Игоря Холманских представителем президента в Уральском федеральном округе. Потому что Холманских – это типичный политик с агрессивной риторикой, и от такой риторики население сейчас отталкивается в массовом порядке.

Из других существенных характеристик для людей было очень важно, чтобы политик умел четко и ясно изложить свою программу, причем эта программа проверялась на практичность и конкретность, а неконкретные, расплывчатые разговоры людей не устраивали. Можно утверждать, что налицо рост прагматизма. Мы фиксируем, что у респондентов усилилась склонность  к логическому осмыслению политической риторики, чего раньше в такого рода фокус-группах было гораздо меньше. Массовый избиратель стал гораздо более зрелый, и это качество распространилось далеко за пределами российского среднего класса.

Первые места при условных голосованиях на посты президента, губернатора и мэра, а также лидера партии устойчиво занимал Алексей Навальный. Это человек новой формации. Запрос на таких людей, которые иначе выглядят, чем старые политики – Путин, Медведев и особенно представители партии «Единая Россия», это запрос был очень жестко акцентирован. Особенно если сравнивать с ними, допустим, Навального или Владимира Егоркина, человека «ниоткуда», занявшего второе место при условном голосовании на пост президента именно благодаря современности и прагматизму своего выступления.

Хороший пример – Сергей Неверов, которого незадолго до опубликования нашего доклада продвинули на вторую по значимости  позицию в «Единой России». Неверов вызвал наиболее негативные оценки наших респондентов среди всех представителей «Единой России», которых мы тестировали. У него явно устаревшая риторика. Большинство других представителей «Единой России» также вызывали негативную оценку именно архаичностью своего политического диалога, и их воспринимали как типичных политиков старой формации.

Такая работа уже никого не устраивает, и даже Путин и Медведев в этом плане для респондентов в некотором смысле устарели. Но очень важно, что поиск населением нового формата политического поведения и риторики находится в стадии становления. Опрашиваемые нами переживали состояние внутренней борьбы между поиском лидеров новой формации и тягой к устойчивости и опыту. Когда мы сравнивали Навального – лидера среди политиков второго эшелона – с политиками типа Прохорова, Рогозина и Кудрина, на тот момент более известными, Навальный сильно проигрывал. Его не очень хотели рассматривать на посты губернатора и президента; в лучшем случае его кандидатура одобрялась для поста мэра города, потому что превыше всего ценился, судя по ответам, большой опыт государственного управления. Это очень важная характеристика современного населения.

Таким образом, мы выявили, что электорат сегодня довольно однороден, а  различия в политических предпочтениях между средним классом и другими слоями городского населения снизились. Теперь у нас гораздо более рациональное население, в котором все массовые слои приблизились к среднему классу. Это население в меньшей степени склонно к леворадикальному перераспределительному популизму, национализму и другим популистским политическим решениям типа борьбы с коррупцией любой ценой, невзирая на другие проблемы, которые стоят перед обществом.

С таким населением стало гораздо легче работать ответственным политикам, нацеленным на развитие страны. Эти настроения, на наш взгляд, во многом связаны с тем, что стал возможен перелом тенденций, поскольку многие из нас просмотрели последствия социального развития в течение первого путинского десятилетия. Если мы посмотрим на рост доходов, то за путинский период реальные доходы населения выросли в два с половиной раза. Если учесть, что уровень неравенства возрос незначительно (коэффициент Джини за десять лет увеличился лишь на 0,2%, с 0,4 до 0,42), то экономический рост привел к быстрому повышению уровня жизни  подавляющего большинства российского населения.

Мы не до конца осознали, насколько значимы были последствия этого роста. Например, Всемирный банк сейчас определяет низший средний класс, исходя из средних ежедневных доходов от 2 до 13$ в день. Между тем, наш прожиточный минимум в пересчете по паритету покупательной способности составил в первом квартале текущего года 10,8$ в день. А у подавляющего большинства граждан с доходами ниже прожиточного минимума доходы свыше 4$ в день по паритету покупательной способности. Следовательно, даже российские бедные в основном уже принадлежит к категории низшего среднего класса по определению Всемирного банка. Медианный работник по паритету покупательской способности зарабатывает 700$  в месяц. В России средняя зарплата – свыше 1000$ в месяц.

Таким образом, повторю, большая часть прочего населения, которая, на наш взгляд, является не очень богатой и живет в провинции, на самом деле за путинское десятилетие приблизилась к международным критериям среднего класса. А сближение с этими критериями уже радикально изменило политическое поведение массовых групп населения в других странах,- например в Латинской Америке. В частности, в Бразилии, возникли более устойчивые институты конкурентной демократии. Такое изменение стало возможно не только потому, что вырос уровень потребления, причем у подавляющего большинства населения, но и потому, что изменились форматы этого потребления.

В России произошла ритейлинговая революция. Доля торговли в российском ВВП сейчас выше, чем в большинстве развитых стран, и это связно с тем, что очень быстро развивались современные сетевые торговые структуры, и они распространялись по всей территории страны. Мы наблюдали это даже в отдаленных городах, например, в Новотроицке. Большинство россиян сейчас потребляют стандартный набор товаров и услуг, который стал в рамках единого экономического пространства доступен на территории всей страны. Они проводят часть досуга в торгово-развлекательных центрах, смотрят одни и те же фильмы, хотя Новотроицк – это совсем другое место с точки зрения экономических условий, чем Москва.

То же самое с телекоммуникациями – парадоксально, но число абонентов сотовой связи на 100 человек у нас сейчас в полтора раза выше, чем во Франции, США и Японии. Современные форматы развития рынка очень глубоко затронули российское население. Обратимся к сфере финансовых услуг: доля кредита в потреблении населения только за последний год увеличилась в России с 15% до 22%. Число банкоматов на миллион человек вообще скоро может приблизиться к уровню Бельгии. Быстро растёт доля граждан, у которых есть счета в банках, она уже перешла за 70%, и продолжала расти даже в кризис.

То есть мы имеем гораздо более продвинутое население, которое предъявило другой запрос на политику. С этим связаны и многие другие изменения, которые происходили в последнее время. Я остановлюсь на качественных переломах в тенденциях. И буквально две минуты о том, как следует скорректировать прогноз на ближайшее время.

Перехожу к заключительной части своей презентации. Что реально произошло за последние месяцы? Что мы видим как существенный вклад властей в изменение возможных сценариев и темпов политического развития России? Если мы наложим действия властей на результаты нашего исследования, то увидим огромное количество ошибок, которые они совершили за последние месяцы, сделав тем самым более вероятным другой ход событий в рамках среднесрочных сценариев.

При этом самое любопытное, что мы вынуждены были пересмотреть не все три сценария, о которых мы говорили, а лишь самый, что называется, приятный для властей – инерционный. Я сейчас не буду говорить про другие, менее благоприятные, в том числе сценарий экономического кризиса, который может привести к архаизации политических настроений, сделает потенциально более актуальными проблемы популизма, национализма и менее ответственного поведения избирателей. Я говорю об инерционном развитии и о том, что произошло в результате ошибок властей, которые во многом связаны с нереалистичным пониманием происходящих событий.

Власти попытались подавить протесты, а это, скорее всего, приведет к радикализации протестующих. В течение июня мы это наблюдали. Последний опрос ВЦИОМа показал, что так и происходит в ответ на жесткое поведение властей. Кадровые решения – примеры Игоря Холманских, Сергея Неверова – это откровенные ошибки, связанные с непониманием ситуации. Даже там, где власти вели себя адекватно, например, делали акцент на пропаганду более агрессивного внешнеполитического курса, который, согласно нашим исследованиям, поддерживает большинство населения, даже здесь наблюдается гиперэксплуатация темы, опасной для властей усилением общего агрессивного настроя избирателей, который легко может быть перенесен на сами власти.

Была совершенна ошибка с попыткой политизации роли церкви, и эта ошибка все дальше усугубляется: церковь и власть проявляют настойчивость. Между тем, в нашем исследовании население категорически против участия церкви в политике, вмешательства церкви в политику не влияет на политические предпочтения, но довольно сильно ударяет по самой церкви в плане отношений общества к ее деятельности. Были допущены откровенные глупости – как, например, иначе расценить перенос индексации тарифов на июль, с последующим назначением дня выборов на сентябрь, что нелогично с точки зрения собственных интересов властей.

И еще одна ошибка – она касается нового состава правительства. В принципе, власти поступили правильно, потому что в наших фокус-группах проявлялось  желание к обновлению состава правительства, причем практически полному. Об этом говорили все респонденты. И правительство довольно сильно обновилось. Это соответствовало ожиданиям населения и могло дать правительству мандат доверия как минимум на несколько месяцев, скорей всего, до конца года. Но последние действия привели к тому, что над правительством были поставлены комиссии, уполномоченные принимать ранения, обязательные для правительства, и ключевую роль в них играют люди из старого кабинета. Это и была ошибка, которая не позволяет использовать кредит доверия, полученный властями благодаря обновлению кабинета.

К чему это все приводит, если думать о развития ситуации? По сравнению с выводами, которые мы сделали на конец мая 2012 года, в инерционном сценарии, где на первый план, как мы полагали, должны были выступать более долгосрочные факторы кризиса, начинают работать и краткосрочные факторы, которых власти боятся больше всего. Это возрастание рисков внутреннего раскола элит и за счет такого раскола ускорение всех кризисных процессов, наряду с действием других факторов, влияющих на политический кризис.

Кризис внутри правительства явно повышает напряженность на низовом уровне. Уже не единичны случаи отказов экспертов, специалистов, заместителей министров работать в этой системе. Все шире распространяется разочарование и цинизм, а это повышает вероятность того, что внутри исполнительной власти раскол будет происходить быстрее. Это было бы не так страшно для властей, если бы не дополнялось другими процессами. В регионах полномасштабный раскол элит начался раньше, в связи с объявлением решения о выборах губернаторов и начавшимся ростом активности избирателей на выборах мэров, что привело к победе в некоторых ключевых городах независимых кандидатов.

Чем это грозит, если говорить о процессах на федеральном уровне? Раскол элит на федеральном уровне может находить опору в расколе элитах на местах, и это процесс новый для властей. На партийном уровне мы тоже наблюдаем принципиально новые явления – «Единая Россия» утрачивает шансы на сохранение роли правящей партии, власти пытаются экспериментировать с  новыми партиями. Но, как показал пример с партией Якеменко, такие структуры уже невозможно создавать в «лоялистском» формате. Их приходится закладывать как резко оппозиционные, например при создании партии планировались публичные дискуссии типа «Почему Единая Россия не победит на выборах?».

В условиях, когда раскол элит стимулируется и другими факторами, эта заостренная оппозиционность новых прокремлевских партий создает дополнительные риски и затрудняет весь процесс регулирования партийной организации сверху вниз традиционными для Кремля методами. И череда масштабных ошибок страшна для персонального лидерства Путина, потому что демонстрирует его неспособность в последние месяцы реалистично оценивать ситуацию, предвидеть ход событий и успешно реагировать на них.

Май и июнь были просто своего рода островом ошибок. И кризис политического лидерства, на наш взгляд, уже делает невозможным избрание Путина на четвертый срок.

Первый раз имитационная смена лидера вызвала в наших фокус-группах лишь мелкое бурчание, которое власти не заметили. Вторая смена – рокировка тандема – вызвала уличные протесты и не на шутку испугала власть. Третья попытка скорее всего вызовет не просто уличные протесты, но и жесткое противодействие значительной части элиты, которая утрачивает веру в Путина как в реалистичного и адекватного лидера, способного действительно решать проблемы страны и как минимум преодолевать трудности, с которыми сталкивается система. В этих условиях, даже при относительно плавном развитии политических событий, уже через два или три года элиты будут вынуждены выступить в жесткое противостояние в выборе преемника, которому придется передать власть всерьез, как это сделал Ельцин в 1999 году.

Поскольку выигрыши и потери для различных группировок в результате назначения конкретных лиц будут велики, борьба будет ожесточённой. И на фоне других факторов, которые я назвал в числе стимулирующих раскол элит, этот фактор, скорее всего, сделает такого рода раскол практически неизбежным. На этом я и хотел бы закончить свое сообщение.

Евгений Ясин
Спасибо. Я понимаю, что публика в зале настроена задавать много вопросов, но мы не имеем такой возможности. Поэтому я готов принять пять вопросов основному докладчику. После этого я предоставлю слово оппонентам. Пожалуйста, прошу вас.

Ирина Бусыгина (профессор МГИМО):
Спасибо большое. Я бы хотела задать много вопросов, но задам только один. Скажите, пожалуйста, есть ли реальные свидетельства того, что в нашем народе растет запрос на демократизацию? У меня из вашего доклада создалось впечатление, что налицо обратная тенденция: есть четко выраженный запрос на решение прагматических вопросов, а в рамках какой модели они будут решены, не важно. То есть к демократизации это прямого отношения не имеет. Спасибо.

Евгений Ясин
Еще, пожалуйста. Давайте.

Андрей Медушевский (профессор НИУ ВШЭ):
Я не услышал ответа на вопрос, возможно ли создание массовых оппозиционных движений, организованных в политические партии. В докладе говорилось о том, что, судя по настроениям населения и ориентации элит, популизм вроде бы заканчивается и наступает эпоха прагматизма,. Однако не ясно, может ли этот прагматизм служить основанием для создания политических партий. До сих пор не существует никакой консолидированной политической программы или программы конституционных реформ, которую поддерживало бы большинство оппозиционных партий. Можно ли в этих условиях говорить о реальной многопартийности и механизмах политической конкуренции? Спасибо.

Евгений Ясин
Есть еще вопросы? Пожалуйста.

Леонид Васильев (профессор НИУ ВШЭ)
Из вашего доклада я понял, что вы считаете, будто общее настроение характеризуется ростом умеренности и радикалы не пользуются общественной поддержкой. Но из вашего списка предпочтений по отношению к условным кандидатам в президенты, мэры и так далее явствует, что как раз радикалы стоят на первых местах, начиная с Навального. Пусть он не радикал, но Удальцов – безусловно. Как сочетать то и другое?

Евгений Ясин
Понятно. Спасибо.

Сергей Магарил (преподаватель РГГУ):
Скажите, пожалуйста, как сочетается ваш оптимизм, если я правильно понял доклад, с данными опроса «Левада-центра»: 81% населения не намерен участвовать в политических акциях протеста и до 50% полагают, что всю полноту властных полномочий нужно отдать в руки одному человеку, тогда будет порядок. По сути, это массовый запрос на единодержавие. Заранее признателен.

Михаил Дмитриев
Давайте я возьму на себя бразды правления, еще вопросы, пожалуйста.

Аркадий Коников (программист):
Спасибо. Скажите, вы проводили какие-нибудь исследования, касающиеся корреляции, например, между материальным достатком респондентов и склонностью к популистским решениям? Спасибо.

Евгений Ясин
Спасибо. Михаил Эгонович, если можно, отвечайте сжато.

Михаил Дмитриев
Спасибо большое, это как раз те вопросы, которые возвращают нас к неоткомментированным элементам исследования, но содержатся в описании наших первичных данных и выводов, которые мы сделали.

О запросе на демократизацию: как раз в этом и состоит основное различие между митингующими и основной частью населения, включающей подавляющую массу среднего класса. Ярко выраженного запроса на демократизацию и на политические изменения как артикулированный приоритет у большинства российского населения нет, и в этом плане митингующие сильно отличаются от остального населения. Это, может быть, контингент величиной от 150 до 500 тыс. жителей Москвы и других крупных городов.

У них уже преобладают ценности самореализации, самовыражения, индивидуализация и запрос на конкурентную политическую систему. У остальных доминирует запрос на повышение качества политических институтов и не связан с левопопулистскими перераспределительными решениями. Но это не запрос на политические изменения.

Андрей Николаевич задал вопрос, возможно ли создание массовых оппозиционных движений. Однородность запроса позволяет говорить о том, что возможность сформировать новую партию большинства потенциально существует. Большинство населения объединяют однородные приоритеты, под которые может быть сформулирована и реализована внятная политическая программа. Вопросы, которые волнуют основную часть населения, могут решаться путем развития институтов, повышения доступности и улучшения качества публичных благ в соответствующих секторах. Но проблема в том, что сверху вниз такую партию создать не удастся. «Единая Россия», как ее ни форматируй, архаична – там всех людей учили говорить одинаково, несогласных отфильтровывали, а теперь устоявшийся политический         стиль больше не работает.

Надо просто полностью заменить прежних политиков политиками нового стиля, и это скорей всего властям не удастся. Сверху вниз, повторяю, такую партию создать не получится – городской средний класс такой партии не приемлет, он относится к властям более негативно, чем основная часть российской  глубинки. И наиболее реальный формат того, как можно создать такую партию, – это снизу вверх.

Этот процесс мы увидели в нашем исследовании. Снизу возникли новые социально-политические лифты, которых мы раньше не наблюдали. Люди, которые успешны на местном уровне и способны решать проблемы, легко проецируются на более высокий политический уровень. Мы проводили исследование в разных городах, и всюду выявили сходные закономерности. Пример – случай с Егоркиным, который занял второе место при условных голосованиях на пост президента и губернатора, был известен только в маленькой Черноголовке тем, что помог развитию гражданской инициативы, решающей местные проблемы. Этот акцент Егоркина на местные проблемы вызвал в городе Владимире поддержку бабушек и дедушек, которые вообще даже не знают, что такое Черноголовка.

Проблема с таким механизмом создания партии – в том, что нельзя начинать с создания партии как таковой. Наши исследования показали, что к партиям относятся негативно, им не доверяют. Единственная партия, которую воспринимают как институт – это коммунистическая, и к ней отношение во многом внеидеологическое. У нее есть потенциал усиления своих позиций, если коммунисты сменят непопулярного лидера Зюганова. Но создавать новую массовую партию нужно, начиная скорее с гражданских инициатив, с местного уровня, и, учитывая масштаб страны и кропотливость этой работы, надо понимать, что на это может уйти непонятно сколько времени.

Поэтому вопрос, удастся ли создать такую партию снизу и подоспеет ли она к очередным парламентским выборам, остается открытым, и в связи с этим остается нерешенной ситуация с российской партийной политикой. Мы ответов на этот вопрос не знаем.

Теперь по поводу голосования за Алексея Навального. Почему на наших условных выборах радикалы получили так много голосов? У нас не было цели выявить объективное отношение к Навальному как к реальному политическому персонажу. Мы вообще показывали все эти ролики еще до конфронтационной фазы митингов, когда Навальный стал мелькать в телевизоре как агрессивный борец с властью. Я уверен, если бы мы показывали его выступления, где он говорит агрессивно, мы бы получили больше неодобрения от наших респондентов. Но мы показывали другой ролик Навального, где он вел себя очень конструктивно. Это была его встреча с Леонидом Парфеновым, встреча очень неформальная. Навальный говорил понятно, миролюбиво, о конкретных вещах, этим он и подкупил.

Сергей Удальцов, как ни странно, тоже говорил об этом в передаче, мы не брали его выступления с митингов, и он тоже вел себя сдержанно. Вот этот сдержанный стиль компенсировал то, что люди где-то краем уха слышали об Удальцове митингующем и о его купании в фонтане.

Конечно, нашей целью не было проверить поддержку населением конкретных политиков. Нашей целью было выявить актуальные политические стили. Так вот, по нашим результатам, актуальные на данный момент политические стили не агрессивны, конструктивны, реалистичны.

Политик должен понятно и доступно изложить, что он собирается сделать, и он должен быть предсказуем. Люди должны знать, кто его жена и дети, как он проводит отдых. Люди очень не любят сленга и любых внешних проявлений неадекватности. Они хотят ответственного поведения. Это главное, на что они предъявляют запрос.

И последние два вопроса. Была ссылка на один из репрезентативных опросов относительно того, что 81% населения не намерены участвовать в политических акциях протеста. Это верно. Мы это увидели из наших фокус-групп. Респонденты дистанцируются от протестующих, хотя и не слишком осуждают их. Мало кто, в том числе в Москве, понимал, что можно решать приоритетные проблемы через уличный протест. В этом плане протестующих не то чтобы осуждали, хотя такое тоже было, но к ним как минимум не стремились присоединиться.

Любопытно, что в целом по стране уровень протестности, начиная с января 2012 года, снижался. То есть последние три года он рос, но с января 2012-го сильно упал, до очень низких значений. При этом среди самих протестующих произошла радикализация. Это два противоречивых процесса, которые объективно соответствуют реальной ситуации. Запрос людей на изменения заключается в том, что как минимум треть, согласно опросу «Левада-центра», готовы морально подержать протестующих.

Большинство людей устали от Путина, Медведева, «Единой России» и проявляют спрос на лидеров новой формации, хотя еще до конца не понимают, что это за лидеры. Люди хотят изменений в тех сферах, где путинская система всегда сбоила, и желание этих изменений очень остро выражено, то есть люди устали терпеть. Вот это и есть драйверы политических изменений со стороны массовых групп населения.

Ну и последнее, какова корреляция между материальным достатком респондента и склонностью к протесту. До упомянутого перелома тенденцией мы наблюдали любопытную корреляцию, основанную на данных опросов Фонда общественного мнения: чем беднее были люди в целом по России, особенно в провинции, тем более они были склонны к протесту. Мы   выявили в 2010 году в Москве противоположную тенденцию: более обеспеченные (мужчины) были склонны протестовать. В конце 2010 года склонность к протестам среди мужчин с высоким  социальным статусом составила уже 55%. 

Но сейчас, исходя из данных последних исследований, мы, честно говоря, не готовы говорить о каких-то корреляциях. Протестное меньшинство в Москве, а возможно, и в Екатеринбурге, Нижнем Новгороде и Новосибирске все больше готово к протестам и все больше радикализуется. А основная часть населения меньше склонна протестовать и предпочитает решать свои проблемы как-то иначе.


Евгений Ясин
Спасибо. Предоставляю слово Игорю Михайловичу Бунину

Игорь Бунин (президент Центра политических технологий):
«Сейчас в России осуществляется оппортунистический сценарий, но пока непонятно, во что он трансформируется»
Уже сейчас существуют совершенно разные, порой абсолютно противоположные политические сценарии развития России. На петербургском форуме Путин заявил, что Россия находится на «острове стабильности». Но на этом «острове стабильности» примерно 50 тысяч человек почти регулярно выходят на митинги на Болотной или на Сахарова, представляя собой самую креативную часть московского общества. Причем, надежды Путина на то, что «болото высохло», фактически полностью опровергнуто и жизнью, и социологическими исследованиями.

Возможна ли стабильность, если сам Путин говорит, что проблема коррупции для нас важнее чем проблема падения цен на нефть? И можно ли говорить о стабильности, если путинский электорат состоит из самых разнородных элементов, причем его твердое ядро находится в явном меньшинстве (15-20%, по мнению ряда социологов). По опросу «Левада-центра», сегодня тех, кто готов на президентских выборах в 2018 году голосовать за Путина, всего-навсего 17% опрошенных. 43% ни в коем случае не будут его поддерживать, а 34% не знают, как будут голосовать. Таким образом, стабильность как сценарий можно априори исключить. В любом случае Россию ждут турбулентные времена.

Но сегодня можно исключить и другой сценарий – революционный. Я недавно разговаривал с одним из политологов, правда, занимающимся внешней политикой, и он меня уверял, что в сентябре нас ждет революционная ситуация. Но скорее здесь желаемое выдается за действительность. Этот сценарий, конечно, не учитывает ментальность среднего класса, настроенного умеренно, отнюдь не радикально, достаточно прагматично (о чем говорил Михаил Эгонович).

Но если революцию этой осенью можно практически исключить, то в будущем революционная ситуация вполне возможна. Ставка власти на традиционалистскую альтернативу – рабочую, православную, патриотическую, отказ от диалога с оппозицией и жесткие действия Кремля 6 мая и в последующие дни привели  к новому соотношению сил среди протестующих. Как известно, радикалы (А. Навальный, С. Удальцов) требуют отставки В. Путина, считая его нелегитимным президентом, и предпочитают уличные методы борьбы (демонстрации и митинги) политическим. Напротив,  умеренная часть оппозиции (Б. Акунин, Л. Парфенов, В. Рыжков) понимает, что отставка Путина нереальна, и делает упор на политических методах борьбы и прежде всего на выборах.

К 6  мая позиции радикалов и умеренных  достаточно разошлись  и последние без особой огласки отказались участвовать в «марше миллионов».  Удары властей по «белоленточникам» привели к новому сближению умеренных и радикалов и к усилению позиций радикальных лидеров. По данным ВЦИОМ, популярность Навального среди оппозиционеров выросла с 18% в феврале до 46 % в июне, Удальцова – с 2% до 26%. Напротив, рейтинги умеренных лидеров снизились до 2–4% .

Власть зачастую не видит разницы между умеренными и радикальными лидерами и наносит удары по всем группам оппозиции. В их числе даже сторонники Прохорова. Один из его соратников, А. Починок, потерял пост члена Совета Федерации. У другого, Е. Ройзмана, обострились отношения с правоохранительными органами Свердловской области. Получается, что власть сама консолидирует оппозицию и готовит своего собственного могильщика.

Теперь посмотрим на некоторые возможные сценарии, которые нам предложил Михаил Эгонович Дмитриев. Начнем  со сценария «инерционное развитие», предполагающего возвращение к статус-кво до декабря 2011-го, затухание протестов в Москве и восстановление рейтингов власти и прежде всего Путина. Этот сценарий практически невероятен. Такую точку зрения подтверждают опросы общественного мнения, проведенные в июне 2012 года.  Вот данные «Левада-центра». 42% россиян согласны, что «Единая Россия» является «партией жуликов и воров». 43% россиян считают, что митинги оппозиции идут на пользу России, а 41% – что митинги ей во вред. 46% опрошенных отрицательно или резко отрицательно относятся к «жестким» поправкам в законодательство о митингах, 30% эти поправки поддерживают. 

Раз «болото не может высохнуть», значит,  невозможно возвращение к прежнему «когнитивному консонансу».  Кроме того,  Кирилл Рогов справедливо отмечает последовательное снижение рейтинга Путина, которое происходит даже на фоне относительно благополучного материального положения россиян. В 2010 году баланс одобрения Путина  (разница между одобряющими и неодобряющими, данные «Левада-центра») стабилизировался в районе 60 пунктов. В декабре 2011 года показатель достиг дна (27%). После предвыборного всплеска начала 2012 г. индекс практически вернулся в июне к минимуму конца 2011 года (30 пунктов).

Другой сценарий М. Дмитриева – «ускоренная модернизация», предполагающий формирование коалиции из умеренной части оппозиции и модернистов внутри власти. Однако этот сценарий может быть реализован, только если произойдет раскол властвующей элиты и в оппозиции возьмут верх лидеры умеренного крыла. Но, как мы уже видели, среди протестующих сейчас доминируют радикалы, а в правящей элите нет никаких признаков раскола. Наоборот, в парламенте вся «Единая Россия» голосует консолидированно, принимая на себя коллективную ответственность и за закон о митингах, и за закон об НКО, и за закон о регулировании Интернета, и за закон о к:левете. Начинает действовать своего рода эффект «круговой поруки» – все депутаты от партии власти должны жестко отстаивать интересы той власти, которой они обязаны своими мандатами

Что касается авторитарного сценария, то элементы перерождения мягкого авторитаризма в более жесткий уже налицо. Но переход к тоталитарным формам практически невозможен – Кремль боится превращения  России в «государство-изгоя», страна неразрывно связана с мировой экономикой, а элита страны – с мировой банковской системой. власть обладает минимальными силовыми ресурсами, которые были бы гарантированно лояльны, а ее рейтинги  находятся в свободном падении,

Пока главный сценарий – оппортунистический и реактивный: власть реагирует спонтанно, по принципу «шаг вперед, два шага назад», не имея целостной стратегии. В декабре были объявлены политические реформы, в течение пяти месяцев власть делала все, чтобы их выхолостить, а затем, после 6 мая, началась политическая реакция. Линия на сдерживание оппозиции всеми средствами, видимо, будет продолжена до тех пор, пока протест не примет более крупный масштаб – или он выйдет за пределы Москвы, или московские митинги будут сопоставимы с демонстрациями 1990 – 1991 годов.

Иначе говоря, могут ли соединиться два типа протеста – политический и социальный? Ясно,  что в результате рецессии упадут цены на нефть и на другие российские экспортные товары, и это в конечном счете ударит по материальному положению многих категорий населения. И если во время кризиса 2008–2009 годов патерналистские слои населения надеялись прежде всего на государство, которое воспринималось как благодетель и отец, то сегодняшняя власть, частично делегитимизированная  и теряющая доверие общества, будет подвергаться все большей критике.

Кроме того, государство  не желает отказываться от намеченных технократических реформ. Речь идет о реформе здравоохранения – разделении поликлиник на терапевтические и специализированные, о школьной реформе с новой системой оплаты учителей и с объединением школ, о новых принципах  финансирования капитального ремонта и т.д. Поскольку общий настрой населения консервативный и оно с недоверием встречает любые перемены, то рейтинг  власти может быть подвергнут новому удару. Представители среднего класса будут недовольны тем, что их дети должны учиться с «хулиганами» соседней школы, пациенты поликлиник – их удаленностью, жильцы – возросшей квартплатой и невозможностью контролировать денежные потоки.

Понятно, что власть не готова к новой турбулентности в политической и социальной сферах. Но готова ли оппозиция? Радикальный сценарий – выход на площадь с элементами прямого действия – явно приносит больше негатива: общество к нему не готово, а власть сразу же переходит к реакционным действиям. Политический сценарий был успешен прямо во время президентских выборов или сразу после них, на мэрских выборах в Тольятти и в Ярославле, когда были выдвинуты единые кандидаты, пользующиеся поддержкой всей оппозиции. Но уже в Красноярске и в Омске не было единых кандидатов от оппозиции, соперники «Единой России» идеологически не очень сильно отличались от кандидатов правящей партии. В результате апатия населения, невысокая явка – 17–20% и полное поражение оппозиции.

Таким образом, сейчас развивается оппортунистический сценарий, но во что он трансформируется, пока непонятно.

Евгений Ясин
Спасибо, Игорь Михайлович. Пожалуйста, Кирилл Рогов.

Кирилл Рогов (ведущий научный сотрудник Института Гайдара):
«Достичь желаемых для московской публики стандартов демократического развития в масштабах страны вряд ли удастся, и залогом стабильности стала бы возможность для крупных городов развиваться в опережающем режиме»
Спасибо. Я начал бы с того, на чем закончил Михаил Эгонович. В конце его доклада были сформулированы новые мысли. И, пожалуй, я соглашусь с тем, что в последнее время возникает ощущение – раскол элит, о котором мы все гадали, будет он или нет, так вот, этот процесс назрел, он неизбежен, видны его первые сигналы. И мы видим, я согласен с этой, как я понял, констатацией факта, что В.В. Путин не осознал проблему формирования новой коалиции. И как бы наоборот, не выходит на эту коалицию, что делает начало раскола элит неизбежным.

Но это ставит перед нами некоторые проблемы, поскольку мы плохо себе представляем развитие событий. Лидеры протеста не обязательно будут лидерами оппозиции. Лидер протеста – это некоторая функция. Как может выглядеть лидер оппозиции? Функционально успешна может быть правая или левая коалиция. Я как раз сегодня читал еще не опубликованное интервью Бендукидзе о том, что проблема, стоящая перед Саакашвили, очень близка к тем проблемам, которые стоят перед обществом и политиками в России. Когда Бендукидзе говорит по поводу проблем правой и левой коалиции, когда он утверждает, что человеку должны дать паспорт на следующий день после того, как он за ним обратился, в этом нет либертарианства. И это действительно так, это единственная важнейшая проблема, важнейшая, которая стоит перед нами, перед Россией и перед российским обществом: просто добиться того, чтобы паспорт выдавали на следующий день.

Технологически в России этого очень трудно добиться, и это абсолютно не решаемо с позиции платформ либеральных или коммунистических партий. Поэтому формирование таких партий мне кажется нереалистичной задачей. Не нужна левая или правая партия, потому что они в своей программе не ответят на этот вопрос – про паспорт на следующий день. Я долго думал, и в докладе Центра стратегических разработок это все время подчеркивается, что людей волнует здравоохранение, образование, ЖКХ.

Я думал про образование. Что с образованием-то не так? В мире Россия находится на 50-м – 60-м месте по уровню ВВП на душу населения. По уровню развития институтов мы где-то на сотом месте. А по образование мы находимся даже выше, примерно на 40-м. И, казалось бы, с образованием у нас не все так плохо, как с другими показателями. Почему же эта проблема так волнует людей?

И мне пришло в голову, что она является зонтиком, символом проблемы качественного общественного блага. Предыдущий период был консервативным, знаменовался сосредоточенностью на личных проблемах, личном потреблении. Люди получали земельный участок, обносили его забором, делали там хорошие дорожки – это 2000-е годы. И в 2011 году они вышли с этого участка. Им еще понадобилось, чтобы сын учился.

И тут они столкнулись с проблемой. Ты не можешь купить образование за деньги. Потому что ты приходишь в вуз и платишь за то, что тебе поставили зачет, то есть ты платишь деньги за то, что тебе не дали образования. И сосредоточенность на теме образования – это концентрация выражения тяги к нормальному публичному благу, к нормальному способу его получению. Эта проблема является единственной такой значимой повесткой, на основе которой могла быть создана некая коалиция, зонтичная структура, выражающая эту тему «паспорта на следующий день» и объединяющая довольно разные проблематики местного уровня, которые могли бы в нее входить.

Я глубоко разделяю взгляд, высказанный в докладе, что в отношении к нынешнему режиму и к Путину нет противоположности между Москвой и периферией. Это, в общем, видно даже из официальных результатов президентских выборов. Мы знаем, что в Москве за Путина, по официальным данным, голосовало 47%,  по России 67%.  Разница немалая. Но мы знаем, что в Москве процент фальсификаций был низким, а в России высокий. То есть в реальности скорей всего этот разрыв в районе 10–12 пунктов, что не является большой проблемой. Это показывает, что никакого подлинного раскола в отношении к нынешнему политическому режиму не существует, и Москва, и остальная Россия эволюционируют параллельным курсом.

Однако сказанное не означает, что нет проблемы формулирования желаемого политического режима, который будет альтернативой путинского. Вот здесь различия между столицами и другими Россиями окажутся очень значимыми. И это может подорвать надежду на консолидацию оппозиционных сил и на установление более демократического режима в стране.

Я считаю, что можно выделить условно три России, три политических культуры. Это политическая культура крупных городов, политическая культура традиционалистских анклавов, национальных республик и нескольких российских областей, и культура провинциальной России, которая находится где-то между ними. Нынешняя политическая система, устроена так, что она приемлема для традиционалистской России, поскольку настроена по нижней планке. Но если мы попробуем настроить политическую систему по верхней планке, это вряд ли удастся и тоже вызовет конфликты. Нам придется найти какую-то хитрую формулу, в которую будут вживаться разные субполитические режимы.

Это важно, потому что в прошлом цикле, в 90-е годы, мы в значительной степени не учли роль, которую играют в политической системе субполитические режимы. И мы видели, что монополистический режим, объединяющий власть и собственность, в 90-е годы начал формироваться на субнациональном уровне, на уровне отдельных регионов.  Он сформировался там и совершил экспансию на национальный уровень. Как можно предполагать, следующая фаза политического развития будет связана с тем, что нам удастся добиться определенной автономии субполитических режимов и того, что они будут более демократичные, чем общенациональный режим. И в этом будет, как ни удивительно, залог стабильности.

Мы не сможем быстро и в общенациональном масштабе достичь желаемых для московской публики стандартов политического институционального развития. Но мы должны создать такой режим, который позволит Москве в своем политическом и институциональном развитии двигаться вперед. Спасибо.

Евгений Ясин
Спасибо. Пожалуйста, Лев Дмитриевич.

Лев Гудков (директор «Левада-Центра»:
«Судьба России зависит не только от участия людей в политических акциях, но и от того, сможет ли Россия-1 принять на себя роль политического выразителя интересов и забот России-2»
Я в большом затруднении, потому что когда я в первый раз читал доклад, он мне понравился гораздо больше, и я на предварительном обсуждении его в конце мая сказал, что это серьезная работа, фиксирующая критические настроения в определенном слое городского населения. Общий тренд нарастания недовольства режимом авторами доклада ухвачен точно, и в общем почти все основные выводы этого доклада у меня не вызывали возражения.

Исходя из наших регулярных опросов, я готов подтвердить, что разница в установках и представлениях между более продвинутыми группами и основной массой населения не так заметна; что у оппозиции нет признанных и влиятельных лидеров, могущих артикулировать общественные интересы и требования к авторитарному режиму, не испытывающему в проведении своей политики каких-либо ограничений со стороны общества; что власть делает много глупостей, в свою очередь вызывающих недовольство и сопротивление у ряда социальных групп; что радикализация протеста вряд ли возможна и прочее. Но это то, с чем я согласен. Однако  чем больше я читал, тем больше возникало у меня возражений, и по некоторым пункты  я хотел бы донести свои соображения до заинтересованной публики.

Во-первых, сама методика исследования требует прояснения границ значимости предлагаемых объяснений.  Материалы фокус-групп,  глубинных или неформализованных интервью, другие «качественные» исследования дают яркую картину состояния умов, но это всегда не более чем пилотажная стадия исследовательской работы, ее результаты нельзя отождествлять с данными репрезентативных исследований.  Это первое.

Второе, когда исследователи сознательно ограничиваются в своей работе использованием только «качественных методов», настаивая, что такие методы позволяют наиболее адекватно описывать реальность (дескать, мы не будем вводить своих априорных посылок, пусть люди сами говорят и дают собственные объяснения),  это обычно оказывается симптомом скрываемой концептуальной или теоретической слабости имеющихся объяснений, отсутствия эффективных понятийных средств интерпретации и понимания происходящего. Другими словами, функция объяснения материала возлагается на самого респондента, который, естественно, не может делать то, что должен делать сам исследователь.

Компенсация подобной концептуальной слабости происходит либо за счет неконтролируемых самим интерпретатором оценочных, идеологических, нормативных (само-собой-разумеющихся) посылок, либо за счет введения «психологических» объяснений и прочее. И настоящий доклад – при всех своих несомненных достоинствах – не свободен от подобных типовых методологических дефектов. У авторов в самой стилистике ощущается нормативной подход, и это вызывает у меня  наибольшие возражения.

Опять-таки подчеркну, речь идет не о констатирующей, описательной части доклада, а о характере интерпретации данных и построенных на ее основе  прогнозных трендах и выводах.  И, в первую очередь, мои сомнения связаны с вопросами, касающимися введения в качестве базовой объяснительной конструкции идеи «среднего класса». Это принципиальная посылка авторов. Российский средний класс растет (увеличивается его удельный вес в структуре населения), по типу потребления, характеристикам образования и тому подобное он подобен «среднему классу» в других странах, он созревает социально, то есть по мере накопления своего социального капитала он должен требовать большего политического участия, при этом возникают острые противоречия между его экономической ролью и «недопредставленностью» его интересов в политической сфере и т.п.

Я полагаю, что такие неконтролируемые и не подвергаемые рефлексии и методической критике базовые посылки оказываются интеллектуальной инерцией марксистских ходов мысли. Дескать, экономические изменения (в базисе, в социально-экономической структуре) неизбежно влекут политические трансформации (в надстройке, в политической системе). Для меня такой подход,  такая цепочка заключений не просто неочевидны или проблематичны, а скорее сомнительны, поскольку подобные посылки слишком абстрактны, лишены исторического измерения и не учитывают особенности российско-советской социальной стратификации и политической культуры населения, традиции пассивной адаптации к государственному насилию и специфику коллективной идентичности.

В подобном подходе, на мой взгляд, очевидны идеологическая заданность идеи «среднего класса», желание найти такие волшебные силы, которые бы  «ускорили» процессы перехода России от тоталитарного режима к современной, «нормальной» демократии и рыночной экономике, правовому государству. При этом сам перенос западных характеристик среднего класса на наши «средние» слои населения и идентификация западного среднего класса с российскими социальными образованиями выступает как норма. Она разрешает в дальнейшем уже без всякой дополнительной критики использование имплицитных аргументов и топик объяснения, в частности соединения характеристики самосознания и общественной активности  среднего класса в Германии, Швеции, Италии или США с нашими социальными группами.

Там – люди, обладающие чувством собственного достоинства и уверенности в своих правах, в действенности социальных институтов, защищающих их ценности и интересы. Здесь –  новые и довольно аморфные группы на первичной фазе общества массового потребления, лишенные сколько-нибудь серьезных политических претензий и возможностей в отстаивании своих интересов. Иллюзия тождества «средних классов» в разных социальных системах и сопровождающая эту идею мифология позволяет авторам вменять людям непроявленные, неартикулируемые интересы (которые можно лишь предполагать, но нельзя зафиксировать с большей или меньшей степенью уверенности и достоверности; о реальных установках опрошенных в этом плане, кстати, в докладе приводится довольно много убедительного материала, который, на мой взгляд, следует интерпретировать иначе, чем это сделано авторами исследования). И тем самым постулировать необходимость или неизбежность перехода из  модуса описания в модус долженствования.

Раз есть одно, то вскоре должны иметь место и другие социальные явления и следствия. Примерно такова логика доклада. Но в реальности «из того, что должно быть», не всегда следуют ожидаемые последствия, предполагаемые социальные эффекты  у нас  не получаются.

Короче говоря, в докладе мне не хватало более ясных концептуальных рамок. Соответственно, предлагаемая здесь типология сценариев развития ситуации не слишком оригинальна, а потому и  неубедительна, за ними стоят некоторые наши общие страхи и представления, желания, а не реальные стенографии социальных процессов. Подобные сценарии возникали много раз, они все похожи друг на друга, хотя, на первый взгляд,  они построены на самых разных основаниях, как, например, сатаровские типологии, которые Георгий Александрович раз за разом представляет на Ходорковских чтениях. Нельзя сказать, что  они не пригодны или бессмысленны, нет, но это не конструкции объяснения возможных реальных процессов, а скорее отражение или схематизации коллективных комплексов части российского экспертного сообщества. В этом плане их роль вполне продуктивна.

Второе мое возражение, о котором я уже говорил, сводится к тому, что нельзя распространять данные фокус-групп, полученные в определенных средах, но с неясным социальным статусом и границами значимости,  на все население. Общество сегодня достаточно разнородно, в негородской среде или среде малых городов могут идти совершенно другие, чем описываемые в докладе,  процессы, формулироваться совсем другие проблемы. И в этом смысле я бы ввел сильный тезис (отчасти Кирилл Юрьевич уже об этом говорил, но  я бы даже усилии его положения).

Сегодня уже поздно говорить о том, что возможен единый характер развития на всем пространстве страны. Сегментация страны настолько сильна, что в разных социальных средах идут разнонаправленные процессы, подводить которые под одну общую схему уже нельзя.  (В том числе – как эволюционные процессы, так и инволюционные; явно следует говорить о нарастании во многих сферах или средах явлений социальной деградации, депопуляции, а не только о развития и усложнения социальной структуры, аккумуляции положительных признаков социальной дифференциации).  

Я бы выдвинул идею анклавного развития, то есть наличия специфических зон, отличающихся собственным характером эволюции, специфическим вектором или логикой общественных изменений. Одно дело – модернизационные перемены в крупнейших городах, другое дело – стагнация в зоне советской милитаризованной индустриализации, третье – в зонах нарастающей архаизации и традиционализма, в  том числе этнонациональной демодернизации.

Схема, к которой я присоединился, не совсем, правда, географическая, но соотнесенная с постулатами социально-экономической географии, предполагает разделение страны на ряд типологических зон, отличающихся характером социального капитала. Первое – почти модернизированные в европейском духе крупные города, прежде всего столицы, с накопленным социальным капиталом и элементами современной институциональной структуры, необходимыми для эволюции в этом направлении массовыми представлениями. Второе – это традиционалистская Россия, включающая  национальные окраины, деградирующие или неподвижные, выпадающие из всех политических процессов. Третье,  условно говоря, то, что Н.В. Зубаревич называет «индустриальной Россией», со своими напряжениями, протестами и своим вектором развития, который, вообще говоря, имеет  антимодернизационную направленность.

Если с первым и вторым типами эволюционного движения более или менее ясно (первый – это наиболее близкий к желаемому тип развития, второй – вне политики и возможности каких-либо преобразований, это зона возвращения к социальной архаике), то третий тип социальной эволюции или инволюции – самый проблематичный и малоизученный, которым пренебрегают наши социологи и экономисты. Все наши опросы показывают, что как раз эта социальная среда, отличающаяся  очень отсталой отраслевой структурой, низким уровнем социального капитала, низким уровнем квалификации работников, сидящих на очень устаревшем оборудовании, морально и физически изношенном, воспроизводит в массовом порядке представления советского времени.

Это неконкурентные, зависимые от поддержки государством или наличия госзаказа отрасли промышленности, исторически обусловленные процессами военно-промышленной, форсированной советской индустриализации. Поскольку это отрасли с низким уровнем конкурентности, отсутствием выхода на мировые рынки, соответственно, отсутствием притока новых капиталов, инвестиций, технологий, то там крайне низкий уровень доходов, высокая безработица, там люди бояться рынка, не хотят реформ и каких-либо изменений, ностальгируют по брежневским временам. Они ждут государственных субсидий, государственной поддержки, и их интенции, можно сказать, перпендикулярны по отношению к интенциям первой России, демократическим, рыночным реформам, политическим изменения системы авторитарного правления и прочее.

И там очень высок уровень социального недовольства, но типы и характер, направленность социального протеста в этих средах, в этих социальных сегментах совершенно иные, нежели в мегаполисах. Про традиционалистскую среду говорить не приходится, там есть основания для хронического недовольства, но нет протеста. Типы недовольства в модернизационных анклавах и в зонах индустриальной России совершенно разные, по-разному направленные. И реакции людей на происходящее, на принимаемые законы поэтому будут совершенно разными. Напомню о публикации Петра Бизюкова, специалиста по трудовым конфликтам,  в Газета.ру. Это  очень важный материал. Все в связи с новым законом вспоминают о белоленточниках, о московских протестах, о «Стратегии-31» и т. п. Но, вообще говоря, новый закон о протестах в первую очередь ударил по трудовым конфликтам в малых городах.

Число протестов с выходом рабочих к заводоуправлению, масштабы зафиксированных трудовых конфликтов резко сократились. Только представьте себе эту ситуацию. Обычная практика согласования и решения трудовых споров, очень несовершенная, очень противоречивая, оборачивается тем, что, допустим, рабочим недоплатили или задержали зарплату либо еще как-то ущемили их интересы и права. Рабочая смена прекращает работу и выходит митинговать и требовать возмещения к заводоуправлению. Раньше это было относительно просто, но сегодня,  местная администрация и местный бизнес, тесно сращенные, объединенные общими коррупционными интересами, начинают использовать новый закон о митингах и несанкционируемых массовых выступления для подавления рабочих протестов.

Может ли маленький профсоюз или организаторы забастовки или акций протеста в таких местах выплатить по 500 тысяч рублей штрафа за несанкционированные действия рабочих? Конечно, нет. Попытки его применения, а не только психологические угрозы и давление уже были использованы в некоторых местах, что, естественно, дало свой результат в виде сокращения выступлений работников, испуганных перспективой непомерных наказаний. Это неожиданное следствие  законодательной практики новой Думы, будет иметь совершенно другой эффект. Боюсь даже, думать, чем это может обернуться. Плохой или хороший, но был способ регуляции отношений. Теперь же попытка перекрыть этот канал правового взаимодействия, заткнуть этот клапан в котле, приведет к совершенно другим по интенсивности и формам протестам.

В этом смысле надо учитывать разные факторы и основания протестов и разные траектории протестов, в том числе, еще раз повторю, совершенно консервативную в политическом смысле природу трудовых конфликтов в этой отсталой среде советской индустриализации, которая рождает консервативную политическую реакцию. Это всё вещи, которые нужно учитывать.

Теперь дальше. Совершенно очевидно, что развитие в первой России, прежде всего в Москве, будет идти принципиально иным образом, чем в других секторах или социальных зонах – в традиционалистской среде или в зонах социальной реакции – индустриальной России. И это необходимо четко различать (что не делается в докладе и по концептуальным соображениям, и в силу используемого методического инструментария).

Протесты, вызванные социальной, можно сказать цивилизационной,  несовместимостью массового городского слоя потребителей (первых элементов формирующегося общества  массового потребления!) с квази-архаическим авторитарно-полицейским режимом будут, несмотря на свой волнообразный характер, идти по нарастающей. Реакция на протесты здесь явно другая, чем в среде, недовольной сокращением социальных расходов и господдержки промышленным предприятиям в «России-2». Но и характер поддержки в  мегаполисах другой, он все более и более однозначно становится политическим, антирежимным, более идеологическим, захватывая все более широкий круг вопросов конфронтации с властью.

Поэтому говорить об общем спаде протестной волны неправильно, поскольку нет уже единого пространства в России, нельзя уже после зимних событий судить о происходящем в России как о чем-то однородном или однотипном. События стали радикально различаться по своему смыслу и значению. Описывать происходящее применительно к стране в целом – это как температура по больнице, потому что в разных сегментах интенсивность, причины,  мотивы и характер протестов разный. Поэтому для дальнейшего политического прогнозирования нужно опять-таки учитывать разные типологические основания и разную суть протестов.

Несомненно, что наиболее модернизационные группы (я не стал бы их называть средним классом) утратили в значительной степени доверие к власти  и смутно сознают, что дальнейшее развитие  невозможно без трансформации ставшей реакционной политической системы. Но никакого движения в смысле специфического классообразования (от «класса в себе» к «классу для себя» в духе Грамши) мы не видим.

Поэтому, я бы иначе интерпретировал те выводы или те наблюдения, которые сделаны в докладе. Между тем, что авторы исследования считают средним классом, и основным населением нет принципиальных расхождений – ни в ценностных установках, ни в идеологических, ни в политических. С моей точки зрения, невозможность фиксации подобных различий как раз и указывает на отсутствие среднего класса. Не возникает специфического классового или политического самосознания либо определения некоего социального множества в качестве самостоятельной группы, артикулирующей, рационализирующей и ясно выражающей свои специфические  социальные, отличные от других групп интересы.

И это, мне кажется, очень важный момент. Наша массовидная элита мало чем отличается от общей массы населения, наш «средний класс» оказывается, по своим представлениям, лишь чуть  более продвинутым, но не в моральном или интеллектуальном плане, а в смысле большей технической способности к выражению своих представлений. Поэтому эта массовая социальная элита,  вообще говоря, хочет жить хорошо, особо себя не беспокоя, или, если настаиваете, то этот самый «средний класс»  может лишь дать более рационализированные и четкое выражение того же (по сути) недовольства, которое характерно и для других групп российского населения. В основном это недовольство сводится к претензиям по отношению к власти по части выполнения ею своих уже продекларированных социальных обязательств, образующих основу конвенциональным отношениям власти и общества.

Но даже высокая степень недовольства или критичности в отношении режима не превращается в собственную политическую активность, в готовность к участию в политике, взятию на себе ответственности и т.п. Здесь безраздельно господствует инерция советской политической культуры. Собственно политические требования в этой среде очень редки, аморфны и неконкретны, крайне слабы или, точнее, – их  почти нет; а социальные требования достаточно ясны, но, вообще говоря, носят антимодернизационный, консервативный характер.

Поэтому самой важной проблемой наших дней и ближайшего будущего, как мне кажется, оказывается слабость протестного движения в модернизированной среде, условно говоря, в первой России. Показателем настоящего развития было бы появление новых форм организации, новых социальных ролей, институциональная дифференциация в этой среде,  становление новых форм организации, выход на сцену новых лидеров, которые артикулировали бы новые цели социального движения, могли бы мобилизовать своих сторонников, отмечая тем самым развитие этого процесса. Но здесь, очевидно, действует очень мощный механизм консервации, инерции политической культуры, которая не допускает подобных форм, веры в лидеров, блокирует слабые механизмы консолидации.

Как мы видим по всем опросам и качественным исследованиям, даже в этой продвинутой среде доминирующим тоном оказывается очень высокий уровень недоверия по отношению к новым лидерам, который стерилизует этот потенциал общественной солидарности. Проблема не во власти, она теряет доверие. (Жаль, что нет возможности показать наши графики, там видно, что идет необратимый процесс делегитимации режима и утраты массового доверия к Путину и его окружению.) Если отсчитывать с пика, августа 2008 года по настоящее время, Путин потерял было 80 пунктов, индекс доверия сейчас около 30. Причем поскольку индекс строится на разности положительных и отрицательных ответов, то падение обязано не столько снижению положительные установок, сколько растущим отрицательным составляющим (при доминировании апатии и равнодушии).

Конечно,  тренды популярности проявляются в разных средах по-разному, в Москве негативный тон выражен сильнее, Москва этим  резко выделяется на общем фоне. Поэтому я говорю об «анклавной» модели модернизации в России, когда потенциала изменений хватает только на трансформацию институциональной среды в очень ограниченном объеме, а не в целом по стране. В других зонах тренды имеют совершенно иной, скорее консервативный или реакционный характер.

Поэтому приходится делать вывод, что даже делегитимация режима не обязательно ведет к  структурным трансформациям, она может сопровождаться резкой архаизацией отношений, учитывая бесконечные ресурсы терпения российского населения. Никаких признаков структурных изменений пока нет,  нет и практического  применения теоретически уже известных новых моделей институтов.

В этом смысле проблема не в режиме, а в обществе или в оппозиции, ее способности дать новые формы, новые стратегии поведения, а вот с этим большая проблема. Раскол элит в ближайшем будущем вполне возможен, и я думаю, что он произойдет, и, может быть,  действительно довольно скоро, по крайней мере, обсуждаемый доклад это показывает. Рано или поздно, скорее – к 2018 году, чем к 2016 году, но в любом случае, вероятность его очень  высока. Но, предположим, это уже случилось. Проблема в том, кто подхватит  инициативу в открывшемся пространстве неопределенности, в поле новых возможностей. Как поведет себя в этом случае общество? Также будет ждать прихода «честных политиков», которые «сделают нам хорошо»?  

Пока видны лишь эти массовые установки, отчетливо фиксируются сильные ожидания того, что кто-то, честный, либеральный, хорошо вымытый,  придет и устроит нам красивую новую жизнь. Готовность к самостоятельности, к собственным действиям по защите своих интересов в обществе крайне низка, несмотря на очень высокий и растущий  уровень недовольства. И это, мне кажется, и есть самая главная проблема сегодня, которая плохо осознается, плохо описана.

Судьба России в политическом плане зависит не только от участия людей в политических акциях, но еще более от того, сможет ли Россия-1 понять проблемы и интересы России-2, и не только понять, но и постараться, подавив собственную фанаберию, принять на себя роль политического выразителя интересов и забот людей из второй России. Потому что во второй России таких лидеров и представителей не будет, а, соответственно, там будет преобладать недоверие к реформаторам и антимодернизационный рессантимент.

Первая Россия вообще не предъявляет экономических требований, здесь в этом плане все относительно благополучно, здесь все сильнее выходит на первый план осознанное представление о том, что стране нужны институциональные реформы. Такое сознание уже созрело, другое дело, что нет никаких идей, как это практически сделать. Понимание политической практики полностью отсутствует. И более того – что меня больше всего поражает – нет идеи ни партийного правительства, ни партийного участия, и, напротив, распространены позитивные как бы по тону сомнения,  нужна ли вообще эта партийная форма организации.

Есть очень смутный запрос на новую партию, которая объединяла бы весь спектр протеста. Но практических усилий сделать что-то в этом роде пока не видно.

Поэтому, заканчивая свое выступление, я бы сказал, что проблемы, конфликты будут с течением времени лишь обостряться. Этот тренд описан в докладе, и я согласен с диагнозом и выводами  авторов. Но вопрос:  способно ли даже более продвинутая часть нашего общества  к самоорганизации, к  выдвижению новых лидеров со своими программами, – остается и вызывает сильнейшие сомнения.

Вторая проблема еще сложнее. Будет ли когда-нибудь достигнуто соединение  разных типов социального протеста, разных форм социального недовольства, возникающего в первой России и во второй России, каким образом это будет реализовано, – сказать сейчас чрезвычайно трудно. От ответов на  эти вопросы зависят векторы развития политической эволюции. Если ответы не будут найдены, мы будем иметь смесь разных сценариев. Наиболее вероятный из них представляет собой частичную, вялую модернизацию, реализуемую режимом по своим правилами в соответствии со своими целями, в сочетании или сопровождении с репрессиями. Правильнее было бы назвать этот сценарий пассивной адаптацией к внешним обстоятельствам, взаимным приспособлением и власти, и общества, причем с самым неопределенным исходом. Спасибо.

Евгений Ясин
Спасибо. Сейчас мы переходим к дискуссии. У меня записано два выступающих, Гозман и Кудюкин. Пожалуйста, Леонид.

Леонид Гозман (президент Общероссийского общественного движения «Союз Правых Сил»):  
«Не стоит разделять иллюзии, будто власть глупее оппозиции»
Спасибо, Евгений Григорьевич. Я хочу сделать три замечания.

Первое касается того, что можно назвать одиночеством власти. Дело не только в том символическом одиночестве, которое было продемонстрировано во время проезда Путина в день инаугурации, когда город выглядел как после нейтронной бомбы. Кстати, Медведев въезжал в Кремль точно так же, но тогда это никого не затронуло – времена меняются и то, что раньше воспринималось положительно, пусть не здесь присутствующими, но многими в стране, сегодня вызывает насмешку – возьмите амфоры – или возмущение.  Так вот, одиночество не в этой символике, которая столь нравится начальству. Одиночество в том, что у них нет сторонников – совсем нет! Понимаю неожиданность этого утверждения – ведь даже независимые от Кремля эксперты признают, что за Путина голосовало – на самом деле, а не по Чурову – порядка пятидесяти процентов участвовавших в голосовании; это огромный процент. Но почему они голосовали? Судя по данным многочисленных фокус-групп, было две основных причины – «больше не за кого» и «он много сделал хорошего – победил в Чечне, поднял с колен, сохранил пенсии и т.д.».

Неважно, кстати, правда ли все это – важно, что его сторонники в это верят. Основание вполне серьезное – по их мнению их избранник доказал свою профессиональную пригодность. Первая причина тоже вполне нормальна – во многих демократических странах люди голосуют за меньшее зло, выбирают одного потому, что другой уж и вовсе неприемлем. Часть французов голосовала за Алланда просто потому, что их достал Саркози. Но за Алланда голосовали и те, кто верил, что он сделает Францию лучше. Среди электората Путина таких людей нет. Никто не говорит – голосовал за него потому, что он построит дороги, улучшит образование, что вообще здесь будет город-сад. То есть позитивной мотивации нет.

Кстати, это значит, что, случись что, никто не придет защищать эту систему, как пришли в августе 1991-го, – между режимом и теми, кто захочет его свергнуть силовым способом, будут только войска. А насколько они надежны, как показывает исторический опыт, заранее сказать нельзя. И если появится человек, способный дать надежду, он обречен на успех. Другое дело, что эти надежды, да и сам этот человек вовсе не обязательно понравится таким людям, как мы.

Второе – самоощущение носителей власти. Они – не знаю про Путина, но на уровень ниже точно – не могут не понимать, насколько негативно их воспринимают. Сигналы они получают отовсюду – и из Интернета, и даже от своих собственных детей. Они уже стараются скрывать свою принадлежность к властной корпорации. Как в 1990 году на листовках противников писали красным «коммунист» и шансы падали до нуля, так и сегодня достаточно связать кандидата с партией начальства. Недаром кандидат в мэры Ярославля от власти делал вид, что не имеет отношения к «Единой России» – боялся и правильно делал. Такое ощущение порождает у членов корпорации ощущение осажденной крепости. Кто-то начинает думать, как бы ему спрыгнуть с корабля, но кто-то – о жестком варианте подавления недовольства.

И третье. Общим местом стало обвинять власти в неэффективности и глупости – они хотят, чтобы на митинги ходило меньше народу, а благодаря их действиям ходит больше, они гоняются за людьми по бульварам, а те над ними смеются. Идиоты, одним словом. А если умные? Если подлинная цель – поддерживать ненависть к себе бессмысленной жестокостью (что усиливает в оппозиции влияние радикалов) и одновременно создавать ощущение собственного бессилия? Ну, взяли в автозак, так через два часа выпустили. Сочетание ненависти, презрения и отсутствия страха вполне может подтолкнуть самых радикальных и не самых умных к попытке решить все сразу, захватить мосты, почту и телеграф. И вот тогда-то власти этот бунт подавят, и это уже будет не разгон мирных граждан, как 6 мая, а подавление настоящего бунта. Особенно в случае участия националистов в своей черной униформе.

Хотел бы ошибиться, но такой бунт – единственное спасение для режима. И они достаточно умны, чтобы это понимать, и достаточно циничны, чтобы стараться такой бунт спровоцировать.

Евгений Ясин  
Спасибо. Пожалуйста.

Павел Кудюкин (профессор НИУ ВШЭ):
«Пока оппозиция и власть совершают симметричные ошибки»
Для меня доклад Михаила Эгоновича интересен прежде всего как для практика социально-политического движения, стоящего существенно левее центра. Действительно, представлен очень важный набор проблем, при всех  оговорках, которые перечислил Лев Гудков. Очень интересные выводы касательно того, чего ждет население и как оно относится к стилю политической деятельности.

Мы давно говорим, что протест захлебнется, останется в узких рамках пресловутого креативного класса, если не перейдет в социальную тематику, если не сможет присоединить, опять-таки к вам, Лев Дмитриевич, апеллирую, к проблемам первой России проблемы второй России. Между тем шансы на это есть, и, думаю, то, что мы увидим, начиная с сентября, после того как закончится сезон отпусков, будет именно распространением вширь, в провинцию, на социальных лозунгах.

При этом немножко поспорю по поводу рабочего протеста, он далеко не всегда консервативен, если взять наиболее передовую часть организованного рабочего движения. К сожалению, его пока по-настоящему нет, о чем сами его лидеры-активисты открыто говорят.

В конце мая проходила конференция под не очень внятным названием «Социальные вопросы будущей России». Реально речь шла о выработке современной левой политической программы. Выступали Дмитрий Кожнев, организатор межрегионального профсоюза автомобилестроителей по Калужской области, и Леонид Родин из Питера, организатор Новопрофа иЦентра взаимопомощи рабочих. Это пока единичные примеры, оба выступавших как раз и говорили, что рабочего движения в России пока нет, будучи его представителями. Это показывает трезвость подхода.

Мы ведь сейчас столкнулись с тем, что практически нет недели, чтобы в России не происходил коллективный трудовой конфликт. Их количество за последнее время выросло в несколько раз. Правда, все это еще слабо и неорганизованно.

Михаил Эгонович говорил о социальных проблемах, волнующих людей, –  образовании, здравоохранении, ЖКХ. Даже имея деньги, трудно рассчитывать на качественную систему социальной защиты и социальных услуг; тем хуже с этим, если денег нет или их мало. Но, и здесь я немного поспорю с Кириллом Роговым, на этом поле коалиция левых и правых невозможна, потому что проблема общая, а решения разные.

Есть люди, выступающие за реформы социальной сферы, исходя из того, что социальные блага по определению должны быть общедоступны и для получателей бесплатны. И есть оппоненты такого подхода, которые придерживаются неолиберальных позиций и считают, что социальные блага – это определенные услуги и сфера их должна быть коммерциализирована. И, повторяю, тут про коалицию говорить сложно.

Но проблема ведь не только в том, что власть находится на острове ошибок; с оппозицией дело обстоит ничуть не лучше. По крайней мере, с официально провозглашенными лидерами оппозиции. Они ведь тоже совершают вполне симметричные ошибки. И проблема в том, что нет убедительной альтернативы, в том числе потому, что общество слабо организованно.

В Москве в сфере образования и науки работает и учится масса народу, а в образовательной колонне на майском митинге было, по самому оптимистичному подсчету, 3000 человек. То есть соотношение такое же, как между общим населением Москвы и числом всех митингующих.

Но, тоже характерный пример, как начинается самоорганизация? В РГГУ в конце прошлого года возник конфликт по поводу формы оплаты труда, и сразу возникла инициативная группа. Таких групп уже много, они есть в МГУ, в Бауманке, МПГУ. Наша группа начала обрастать представителями из других вузов, и родилась идея создания чего-то в идеале похожего на  профессионально-политические союзы 1995 года, которые будут отстаивать не только профессиональные интересы, но и более широкие. Потому что профессиональные интересы образовательного сообщества, университетской корпорации не могут быть решены вне широких социально-политических преобразований.

Это малый показатель, но, похоже, мы начинаем жить в новом обществе, которое будет самоорганизовываться. Итоги этой самоорганизации непредсказуемы, но во многом зависят от нас. Работать надо над приближением сценария радикальной трансформации. Спасибо.

Евгений Ясин
Кто еще желает выступить?

Леонид Поляков (профессор НИУ ВШЭ):
«Сегодня мы свидетели не столько политического кризиса, сколько процесса его продуманного и регулируемого властью преодоления»
Добрый вечер, уважаемые коллеги. Я внимательно читал доклад Михаила Эгоновича, по поводу которого мы сегодня встречаемся, и на меня этот доклад произвел сильное впечатление. Правда, у меня другая интерпретация тех же фактов, и я хотел бы этим с вами поделиться.

Речь идет об обществе и власти в условиях политического кризиса. Я бы хотел уточнить само наше понимание политического кризиса. Что характеризует кризис в российской политике? В принципе, очень многое здесь по Булгакову: а именно, «разруха в головах». И желание видеть всё в кризисе, и общая мода разговоров на тему кризисов, в том числе политического. Но если присмотреться к тому, что показывают обследованные фокус-группы, то мы должны отметить так называемый когнитивный диссонанс. Пусть сегодня Михаил Эгонович его и не упомянул.

Как мне показалось, у нас нет кризиса, который должен завершиться одним из двух апокалипсических сценариев – политическая реакция или радикальная трансформация. Скорее, мы выходим на новую точку консолидации режима, который, по международной классификации, называется гибридным. И следующая стадия политической эволюции называется flawed democracy. Я использую классификацию the Economist Intelligence Unit, коллеги ее знают. Кстати, скоро станет ясно, куда мы войдем по этой классификации в 2012 году.

Мое видение ситуации на основе того, что я прочитал в докладе Михаила Эгоновича и его партнера Сергея Белановского, сделанного по итогам этих глубоких интервью, заключается в том, что острая фаза кризиса уже пройдена. Она началась в сентябре, когда состоялась легитимная внутрипартийная «рокировка». И, казалось бы, какое дело обществу до «Единой России»? Тем более, как сказал Леонид Гозман, отношение к ней такое, что состоять в ней стыдно. Ну и они там решили, что вместо Медведева будет Путин. Но почему-то это страшно задело всех, почему-то внутрипартийное решение оказалось общественно значимым.

Я, в отличие от Михаила Дмитриева, связываю это феномен с тем, что кризис был запущен внутри правящей коалиции. И она же в состоянии «разрулить» ситуацию. Причем совершенно независимо от столь далеко идущих прогнозов, как перспективы Путина на 2018 год.

Помните, Михаил Эгонович, в декабре 2011 года мы обсуждали ваш предыдущий доклад, и я специально задал уточняющий вопрос по поводу ситуации с Медведевым. Вы тогда прямо и честно сказали, что его положение внутри правящей элиты, особенно столичной, крайне незавидное. Сегодня вы это отразили в своем тезисе  – начинается массовая миграция специалистов среднего звена, нежелание сотрудничать с властью и т.д.

Но если посмотреть на то, что произошло за последние четыре года, когда страна всерьез переживала политический кризис в связи с тем, что был найден формат тандема, то сегодня кризис смягчен и сведен к минималистскому формату. Он вытеснен на улицу и в течение полугода пребывает в резервации нескольких столичных площадей.

И если, как правильно предполагает Леонид Гозман,  согласиться с тем, что «там» сидят умные люди и знают, как манипулировать разными факторами, я бы скорее все-таки склонялся к тому, что нужно либо согласиться с четвертым вариантом сценария – консервативно-инерционным, либо искать сценарий пятый, исходя из того, что мы наблюдаем трудный процесс демократической консолидации. С огромными недостатками, с  завышенными по-прежнему запросами, ориентированными на стандарты западной демократии, и, тем не менее, это все-таки реальный процесс, который представляет собой, вероятнее всего, попытку               преодоления самой же властью созданного кризиса. Спасибо.

Евгений Ясин
Спасибо. Пожалуйста, Алексей Макаркин.

Алексей Макаркин  (первый вице-президент Центра политических технологий):
«В нынешней ситуации коалиция протестных сил может быть только негативной»
У меня есть несколько наблюдений, которые корреспондируются во многом с тем, что было сказано, но являются попыткой посмотреть на это с другой стороны.

Я согласен с тем, что у разных групп населения разный взгляд на такие вопросы, как образование, здравоохранение, ЖКХ и безопасность, и степень и характер претензий к этим сферам также разные. Связано это во многом с тем, что у наиболее модернизаторских групп общества есть возможность, время и достаточные финансовые ресурсы для того, чтобы подумать о будущем, о том, что будет с их детьми. И после экономического кризиса 2008 года такие группы почувствовали, что с этим будущим очень большая неопределенность. Потому что перед кризисом они могли просчитывать, что пройдет время, их дети будут учиться в хорошей школе, они для этого готовы потратиться, потом институт, хорошая работа и т.д. Сейчас это все под сомнением.

Другие слои, которых у нас большинство, думают о настоящем – как свести концы с концами и продержаться сейчас. Они не имеют возможности думать о том, что будете через три года или через пять лет, они не смотрят так далеко, поскольку уже сейчас повышение тарифов может нанести удар по их семьям. Удастся ли интегрировать эти два разных запроса? Оба носят протестный характер, те и другие слои недовольны, но по-разному.

На самом деле, у нас был опыт такой интеграции. Это было в 1988–1989 годах, когда образовалась очень сильная протестная коалиция, которая состояла из популистов и либералов и была персонифицирована в конкретную фигуру Бориса Ельцина, эту коалицию и возглавившего. За ним пошли люди, причем либералы изначально с осторожностью, воспринимая его как загадочную и опасную фигуру. Он должен был сблизиться с либералами, для того чтобы эти опасения улетучились или по крайней мере уменьшились.

Удастся ли создать такую коалицию сейчас? Это очень большой вызов для оппозиции. И в любом случае, даже если эта коалиция будет сформирована, придется понять, что кто-то из политиков должен будет играть в ней ведущую роль. При благоприятных обстоятельствах коалиция может прийти к власти. Но сформулировать общую позицию, которая соединила бы столичного представителя среднего класса, думающего о качественном образовании, и представителя беднейших провинциальных слоев, думающего о дешевом образовании, доступном здравоохранении, ЖКХ, на мой взгляд, невозможно. Коалиция в этих условиях может быть только негативной. Создать позитивный консенсусный образ ожидаемого будущего для этих протестующих групп невозможно.

Оппозиция не такая уж глупая. Однако почему она не концентрирует внимание на экономических и социальных вопросах? Такая попытка была предпринята один раз, перед митингом на площади Сахарова, но она тут же уперлась в неразрешимые противоречия. И, чтобы не переругаться прямо на трибуне, оппозиционеры решили ограничиться политическим консенсусом. Потому что даже на этом уровне возникают проблемы.

Я как-то сказал журналистам: если подготовить экономическую программу оппозиции, то суть ее будет примерно такая: исчерпывающие гарантии прав собственности при национализации основных отраслей. Первая половина от Немцова, вторая половина от Удальцова. И договориться с ними обоими будет очень проблематично.

У негативной коалиции есть свои плюсы – она способна прийти к власти. Но что дальше? Участники коалиции неизбежно друг с другом столкнутся. У нас это уже произошло: после 1991 года был 1993-й со всеми вытекающими последствиями. Поэтому я бы здесь призывал к осторожности, рассудительности и к пониманию того, что процессы даже в случае удачного для оппозиции расклада могут быть весьма драматичными. Хорошо было бы, если бы конкуренция в таком случае носила цивилизованный характер, как в современной Европе. Но это не гарантировано.

И относительно раскола элит. Я бы не преувеличивал этой вероятности. Дело в том, что за последнее десятилетие качество властных элит изменилось. Там произошел отбор – те представители элит, которые могли проявлять инициативу, самостоятельное мышление, уходили или «их уходили», что было чаще. В результате такого отбора, вполне естественного для существующего политического режима, наверху остались люди, которые готовы принять существующие правила игры. Они достаточно конформистски настроены, даже если в душе недовольны.

Прекрасный пример – рассказ Людмилы Нарусовой: когда она выступила против законодательства о митингах, многие в Совете Федерации пожимали ей руку, но в кулуарах, чтобы не было видно. Это двоемыслие будет сохраняться. Представители элиты не только конформисты, они понимают, что у каждого из них есть скелет в шкафу и если кто-то из них выступит против существующего режима, этот скелет будет тут же обнародован.

Ельцину в этом смысле было хорошо, скелетов тогда было поменьше, и ничего серьезного предъявить было невозможно. Приходилось предъявлять какие-то уж совсем смешные вещи. Теперь с этим дело обстоит значительно более серьезно, и всякие высокопоставленные персоны это понимают. И, скорее всего, новый «кандидат в Ельцины» не получит поддержки со стороны других представителей элиты. Он может получить симпатию со стороны оппозиции, но это мало что ему даст в ситуации, когда из шкафа достанут его скелеты.

Поэтому я бы не преувеличивал этой возможности. Думаю, что если раскол элит произойдет, то он будет связан с региональной составляющей. Потому что даже если будет два кандидата на пост главы региона, один действующий глава, а другой подставной, то глава региона будет избран гражданами, он получит дополнительную легитимность, он будет более серьезно отстаивать интересы своего региона.

То же самое с муниципальными депутатами, они почувствуют свою значимость, их будут убеждать с разных сторон поддержать своего кандидата. Раскол элит будет носить ползучий характер. Фракция «Единой России» консолидированно проголосовала за законопроект об НКО, при том, что в ней многие явно недовольны или всем законом, или отдельными формулировками. А плюрализация пойдет скорее всего из регионов и будет связана с частичным восстановлением выборности глав территорий.

Евгений Ясин
Спасибо. Глеб Павловский.

Глеб Павловский (президент Фонда эффективной политики):
«Власть сама создает новые оппозиционные среды своим демонстративным давлением на оппозицию»
Спасибо. Я был очень впечатлен данными, на которые ссылался Михаил Эгонович, это очень интересная социология. И с методической базой, и с ее разработчиками я знаком, она чрезвычайно полезна для улавливания каких-то еще даже не трендов, а некоего предчувствия, для выдвижения гипотез. Но на основе полученных результатов довольно опасно делать выводы, например, говорить о политической однородности на всей территории страны. Понятно, что это нужно дополнять количественными исследованиями и опросами других типов.

В былые времена, когда власть интересовалась реальными данными, за такой материал, конечно, ухватились бы. Что касается выводов, в том числе и тех, которыми был дополнен сегодня доклад, то они скорее являются очередной попыткой обобщить наши ощущения, чем размышлениями, основанными на изучении дополнительных фактов, на доборе материала. Все, думаю, чувствуют, что что-то происходит. И, конечно, очень интересное мнение, что налицо признаки демократической консолидации. В принципе, да. Если рассматривать ситуацию на широком отрезке времени, на протяжении лет шестидесяти, то, может быть, сегодняшний период окажется частью такой эпохи демократизации. Только неизвестно, где внутри этого отрезка окажется каждый из нас.

Поэтому довольно рискованно делать такие обобщения за полугодие, когда в верхах нынешней власти практически все в непубличном режиме говорят «Ужас, ужас, ужас»». У них нет ощущения, что идет демократическая консолидация и что вообще идет какая-то консолидация. У них ощущение, что потеряна управляемость и одновременно кто-то «спер карту». Ощущение потери координат. Но ведь это тоже не конечный вывод, это состояние, отчасти политическое, отчасти эмоциональное. Но состояние людей, у которых чемоданчики рядом двух родов – небольшое количество ядерных и большое количество финансовых.

Это создает особые риски – когда группа людей ошибается в своих небезосновательных ожиданиях. Там, наверху, ведь тоже была социология. Перед 24 сентября была социология, и предсказывалось, что немедленно после того, как будет сделано то, что было сделано, начнется невероятный рост рейтинга. Бурный и устрашающий. А этого не произошло. Тем не менее, она была, а что получилось? Получилось, что мы оказались в неопределенном пространстве.

Власть считает, что она сама в неопределенным пространстве. Это создает некий вакуум. Начинают совершаться действия, которые в принципе не могли совершиться еще год назад в аналогичных условия. Исключено, что имел бы шанс на прохождение закон, согласно которому граждане должны будут доказывать, что они не являются иностранными агентами. Понимаете, это невозможно было ни в 2005-м, ни в 2007-м, ни в 2010-м году. И значит, кто-то впал в состояние безумия, именно безумия, политического  и медицинского.

Это, знаете, как когда тот, кто пьет чай, переходит на водку. Меняется круг друзей и советников. И человек остается с теми, кто говорит, что есть, мол, лишь два варианта – черный и белый. Есть враги, и врагов надо жучить, причем демонстративно. И тогда возникает идея демонстративной политики, которая ведет к деконсолидации верхушки и одновременно создает новые оппозиционные среды.

Например, некоммерческие организации – ведь это одна из самых конформистских сред, это абсолютно лояльная среда, состоящая на 99% из женщин в ортопедической обуви, прекрасных женщин, лояльных, которых мы всегда во всех кампаниях «Единой России» приглашали. Это надежный актив. Найдется в стране хоть один-единственный представитель НКО, который согласится, что его организация является иностранным агентом? Нет. Это означает бойкот всей средой НКО закона, который продвигается лично президентом. И это не тренд, понимаете, не массовый тренд. Это процесс демонтажа собственной системы.

Конечно, это со временем приведет к демократической консолидации, но, боюсь, после того, как все будет приведено в состояние нанопыли. И я, кстати, полностью присоединяюсь к выводам доклада, с моей точки зрения, важным, что нет заметного левого тренда и нет заметного националистического тренда. Это важно понимать, это медиаиллюзия, что такой тренд есть, потому что, с точки зрения журналиста, он должен быть.

Думаю, нужно продолжить исследование этой реальности, и те, кто претендуют на власть, должны быть готовым к тому, что ее придется поднимать немедленно. Я бы хотел, чтобы В.В.Путин оказался в состоянии поднять власть, которую он уронил.

Евгений Ясин
Для этого ему надо начать сначала.

Глеб Павловский
Вот именно. Это мечта. Но если исходить из реальной ситуации, то сегодня надо быть готовыми к быстрой консолидации разных по характеру протестных  сил.

Евгений Ясин
Спасибо. Предлагаю Михаилу Эгоновичу выступить с заключительным словом. От имени «Либеральной миссии» хочу пообещать, что мы продолжим эту дискуссию в начале осени. Я надеюсь на Льва Дмитриевича Гудкова как на  первого будущего докладчика, но, думаю, что мы можем сделать какой-то клуб. Тема с каждым разом раскрывается все более интересно. Спасибо, прошу.

Михаил Дмитриев
Спасибо большое, Евгений Григорьевич. Уважаемые друзья, для меня это обсуждение было чрезвычайно важным, потому что идет политический кризис с высоким  динамизмом и плотностью событий. Это как в условиях глобального финансового кризиса 2008-2009 гг.: вся самая полезная информация получалась не из толстых аналитических отчетов, а в ходе конференций и дискуссией, потому что события слишком быстро развивались и письменная аналитика за ними не поспевала.

Сегодняшняя дискуссия как и другие, существенно дополнила наши коллективные представления о политической ситуации. Я, как и все, буду думать над полученным материалом. Уверен, что если мы в сентябре встретимся с Львом Дмитриевичем Гудковым, у него будет свежий взгляд на ситуацию, как и у нас всех. Сентябрь принесет много новых сюрпризов.

Тем не менее, я хочу сказать следующее. Мне особенно интересно было выступление Льва Дмитриевича Гудкова, потому что уже третий раз ЦСР бросает перчатку официальным социологическим центрам, включая ВЦИОМ и «Левада-центр». При всем том, что мы постоянно  впитываем информацию, которую получаем от «Левада-центра», ФОМа и ВЦИОМа. То, что говорил Лев Дмитриевич, было очень полезно, познавательно, но не во всем совпадает с нашими оценками. Когда мы в марте прошлого года заявили, что рейтинги первых лиц и «Единой России» начнут падать и нас ждут уличные беспорядки, официальные социологические центры крутили пальцем у виска, это исторический факт.

Тем не менее, наш прогноз сработал. Когда мы в начале декабря сказали, что протесты в Москве усилятся, мы со Львом Дмитриевичем на эту тему поспорили на мозговом штурме «Либеральной миссии». Но опять подтвердилось наше предположение. Сейчас я официально бросаю еще раз перчатку «Левада-центру» в отношении тезиса, что первая и вторая России очень далеки друг от друга. Как раз наше последнее исследование показало, что они сильно сблизились, настолько, что различия менее значимы, чем сходство. Это не противоречит тому, о чем сказал Лев Дмитриевич, что средний класс в России еще не совсем средний класс.

Мы с Дэниелом Трейсманом дискутировали, пока писали вместе статью: средний класс в России еще не совсем средний класс в понимании Инглхарта, с ценностями самовыражения. Например, дискуссии о правах социальных меньшинств – это типичная проблема, о которую спотыкается российский средний класс, пока еще не всегда готовый признавать ценность индивидуальности и возможность разных людей вести себя по-разному в зависимости от предпочтений. Но и вторая Россия, которая до недавнего времени была склонна к простым популистским перераспределительным решениям, тоже уже не та, что была в недалеком прошлом. Это я с высокой уверенностью говорю.

О том, что изменился тренд Д. Трейсмана, свидетельствует тот факт, что люди престали мерить политические результаты только тем, чем они завтра будут кормить детей, сохранят ли они завтра работу, какая у них будет зарплата. Это уже не единственные приоритеты. Про зарплату, разумеется, в фокус-группах тоже говорили, но меньше, чем в прошлые разы. Говорят про то, что связано с качеством человеческого капитала, социального капитала, а это совсем другое. И в этом плане мы явно наблюдаем качественные изменения, которые с политической точки зрения выльются в то, что в России станет более возможна рациональная политика. А политики, рационально апеллирующие к практическому решению приоритетных проблем, связанных с довольно однородными запросами и интересами массовых групп, получат преимущества перед людьми типа Лукашенко или Константина Крылова. У последних в этой новой России нет шансов.

Пять лет назад все могло быть по-другому, и все друг друга пугали красно-коричневой чумой, но сейчас мы этого не видим. С точки зрения того, к какой политической системе это может привести Россию, мне кажется, что сейчас российское общество достигло той степени зрелости и адекватности, которой достигли в начале 2000-х годов некоторые общества в Южной Америке. Это Бразилия, отчасти Мексика, Чили, и другие относительно небольшие страны типа Коста-Рики. Бразилия – наиболее типичный пример, там стало возможно в конкурентной борьбе выбирать национального лидера (с партиями еще проблемы), и как правило этот выбор является ответственным, не популистским и ведет к дальнейшим усилиям по довольно успешному экономическому и социально-политическому развитию страны.

Это является важным критерием хоть сколько-нибудь функциональной демократии. Еще год назад и даже полгода назад мы к такому выводу были не готовы, пока не получили результаты нового социологического поля. Но я согласен с Львом Дмитриевичем, это только первая и вторая России, мы не дошли до малых городов, до села, до кавказских и иных национальных республик – там, скорее всего, превалирует традиционная картина. Но первая и вторая Россия – это много, больше половины населения.

Давайте, Лев Дмитриевич, еще раз встретимся через полгода, возможно, наши выводы – это домыслы, но я пока им верю, потому что на переломе трендов это работает. Это соревнование двух методологий. Давайте посмотрим, что работает, что нет. Я охотно допускаю ситуацию, в которой это не сработает, я о ней сказал. Это очень хрупкое достижение, оно базируется на робком увеличении современных форматов потребления в российской глубинке. Но новая волна экономического кризиса все это может сильно отбросить назад, и мы получим очередной этап архаизации второй России. Вот это вероятный сценарий.

Я такой сценарий готов рассматривать, и он смыкается с тем, о чем говорил Лев Дмитриевич Гудков. Но пока Россия резко ушла вперед, благодаря уже посткризисному восстановительному росту. Так что посмотрим, что будет.

И последнее – несколько слов по поводу политических событий, способности российских элит отказаться или двигаться в сторону модернизации. Когда мы писали первый доклад, мы подготовили для власти рекомендации по поводу того, как избежать политической мобилизации и конфронтационного политического сценария. Именно потому, что мы считали, как и Лев Гудков, что Россия будет расколота, демократия будет неустойчива и дисфункциональна и нам нежелателен резкий вариант политических изменений. Наши новые данные заставляют нас сказать, что в свете этих новых представлений тот факт, что власти промахнулись с выборами и подтолкнули политическую мобилизацию в Москве, является позитивным моментом.

Россия созрела для более конкурентной демократической системы, политическая мобилизация в Москве ее приближает и может приблизить двумя способами. Если начнется раскол правящих элит, достаточно будет политической мобилизации нынешнего передового отряда среднего класса в Москве и его объединения с частями расколотых элит. Это может стать первым реальным сценарием политической трансформации. Второй сценарий представляется менее привлекательным – он может реализоваться, если протесты в Москве сомкнутся с протестом в глубинке, который будет вызван экономическим кризисом. И это менее приятный сценарий, потому что возможен возврат к популизму, национализму, выдвижение на первый план темы коррупции как чисто популистской темы, а отнюдь не в конструктивном плане создания современных институтов. Все это может обернуться серьезными помехами для становления дееспособной демократии.

И последнее (поступил вопрос в письменном виде): возможен ли отказ элит от модернизации? Как раз попытка консервативной части элиты, к которой все теснее начинает примыкать Путин, отказаться от социально-политической модернизации. на мой взгляд, уже нереальна, потому что значительная часть российской элиты не мыслит себя иначе, как в процессе модернизации. Первая и вторая России в наших исследованиях точно хотят развития, и нынешняя консервативная установка это исключает. Поэтому попытка элиты открыто встать на путь отказа от модернизации будет равнозначна жесткому расколу элит.

Медведев перестал быть политическим лидером, он утратил этот статус, и он уже не выражает интересов модернизированной части элит. Но появятся другие лидеры, которые вынуждены будут противостоять реакционной части элит. Так что сценарий, при котором российская элита возьмет курс на политическую реакцию и продержится на этом курсе долго, на мой взгляд, невозможен. Это будет недолговечная попытка, которая в дальнейшем приведет к утрате политического контроля. Спасибо за внимание.

Евгений Ясин:
«Политика давления на оппозицию, которая сегодня проводится, должна закончиться провалом, но неизвестно, какую цену придется за это заплатить».
Спасибо большое. Я хочу поблагодарить докладчика за очень интересный доклад и выразить благодарность оппонентам за содержательные выступления и очень полезную дискуссию. Думаю, у многих присутствующих осталось ощущение того, что они могли бы тоже высказать свое мнение по затронутым проблемам. Я прошу прощения, поскольку время уже поджимает. Еще раз хочу пообещать, что мы продолжим этот разговор, возможно, выделим эти темы в специальный блок, потому что это все чрезвычайно важно, а темпы изменений могут быть очень велики.

Я в одном из недавних выступлений сказал, что у нас есть два варианта. Либо противостояние правящей элиты и оппозиции, либо поиск национального консенсуса, постепенное продвижение по пути демократизации.

Понимаю, что если мы спрашиваем обычных людей, они редко, почти никогда не будут выступать в поддержку демократии. Никому демократия как некое общее понятие не нужна. Но те люди, которые занимаются анализом ситуации и стараются понять, что именно нужно России, какая очередная крупная задача перед ней стоит, мне кажется, должны понимать, что это как раз задача демократизации. Потому что все те проблемы, с которыми мы сталкиваемся, от реформы здравоохранения до множества других, в конце концов решаются не потому, что кто-то примет правильное решение, а потому, что вырабатывается рыночный механизм освоения мнений и как-то принимаются в итоге разумные решения, которые приемлемы для большинства и становятся консолидирующими для общества.

Я считаю, что демократизация реальна, независимо от того, что показывают фокус-группы или опросы уважаемого «Левада-центра». Вопрос, который меня сейчас особенно беспокоит и на который я надеюсь получить ответ в сентябре, это противостояние власти и оппозиции.

У меня есть ощущение, что В.В.Путин решил, будто он может восстановить ситуацию, которая была еще до 2008 года. Медведева он, наверное, считает каким-то «модернизатором», который навел порчу на русский народ. А Путин сейчас использует свой авторитет и возможности послушной Думы, которая позволяет ему запрещать проведение митингов, затем искать иностранных агентов в каждой подворотне, преследовать PussyRiot, обыскивать людей и прочее, прочее.

Это наступление реакции. Кто его инициирует и почему, не так важно, важно, к каким последствиям это приведет. С моей точки зрения, мы должны дать ответ на вопрос, будет ли это приводить большинство политических сил к противостоянию власти. Потому что после этого обязательно наступит раскол в правящей элите и объединение всех тех, кто ей сегодня противостоит. Политика нажима, усиления давления на протестные круги, которая сегодня проводится, должна закончиться провалом. Но какую цену придется заплатить за это обществу, я не знаю.

Еще раз благодарю всех за участие в дискуссии.





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика