Просим внимания! Вы находитесь на страницах архивной версии сайта. Перейти на новый сайт >>

Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Куда ведет кризис культуры?

25.01.2011

Cеминар пятый

На очередном семинаре обсуждался доклад Алексея Кара-Мурзы «Как возможен “русский мир”?». На предыдущих семинарах были представлены доклады М.Афанасьева, А.Пелипенко, Э.Паина и В.Межуева. В дискуссии по докладу А.Кара-Мурзы приняли участие Михаил Афанасьев, Алексей Давыдов, Денис Драгунский, Игорь Клямкин, Вадим Межуев, Эмиль Паин и Игорь Яковенко. Вел семинар вице-президент «Либеральной миссии» Игорь Клямкин.


Игорь Клямкин:
Как и договаривались, сегодня будем обсуждать доклад Алексея Кара-Мурзы «Как возможен “русский мир”?». Это – продолжение разговора об отечественных интеллектуальных традициях, начавшегося с дискуссии на предыдущем семинаре о «русской идее». Алексей Алексеевич обращает наше внимание на традицию либеральную, предлагая свой ракурс ее рассмотрения.
Исходя из очевидного факта, что либеральная идея переживает в России глубокий кризис, докладчик пытается понять его культурные истоки, находящиеся далеко за пределами постсоветской истории. Среди таких истоков им выделяется присущая русской культуре «война дискурсов» между охранителями и радикалами, блокирующая утверждение в обществе культуры диалога и компромисса. И пока, как резонно замечает Алексей Алексеевич, такая война продолжается (а она продолжается), национальный консенсус в стране невозможен.
Но представленный доклад – не только о «войне дискурсов», но и о путях достижения «русского мира». В качестве же исторического и культурного путеводителя предлагается рассмотреть интеллектуальное наследие тех русских либералов, которые в своей деятельности (в том числе, и политической) такие пути пытались прокладывать. Пытались, говоря иначе, в противовес культуре политико-идеологической войны создать культуру диалога и компромисса. Культуру, как ее называет Алексей Алексеевич, либерально-консервативного синтеза. При этом основное внимание докладчик сосредоточил на деятельности Ивана Сергеевича Тургенева, который в роли политического мыслителя широкой публике сегодня не известен.
Таков культурный и идеологический ориентир, который предлагает докладчик для выхода из русской «войны дискурсов» в русский гражданский мир. Он не претендует на конкретное решение проблемы. И я не думаю, что нам надо допытываться у Алексея Алексеевича, кому, что и как нужно делать, чтобы ее одолеть. Давайте обсудим то, что есть в докладе. А есть в нем, повторяю, постановка актуальной проблемы и есть пунктирно намеченный автором общий проект ее решения, извлеченный им из отечественной либеральной традиции.

 

Алексей Кара-Мурза,
заведующий  отделом Института философии РАН

КАК ВОЗМОЖЕН «РУССКИЙ МИР»?
Российское политическое сознание: перспективы формирования национального консенсуса

Проблематика «русского мира» стала в последнее время чрезвычайно популярной. «Конгрессы соотечественников», расширение связей с русской диаспорой, пропаганда русского языка в мире – всё это, несомненно, важно. Но у понятия «русский мир» есть и другой смысл – «мир между самими русскими» и – в первую очередь – в самой России.
Речь, разумеется, идет, прежде всего,  о «мире» мировоззренческом и идеологическом, о создании хотя бы минимального идейного консенсуса, способного стать фундаментом гражданской нации. Между тем, в России продолжается, выражаясь термином из социальной лингвистики, война дискурсов - не просто разных, а непримиримых идейно-речевых конструкций, нацеленных не на диалог и постепенную конвергенцию, а на взаимное уничтожение по принципу «победитель получает всё».

О российском «тупом упоре»

Известный голландский социальный лингвист Т. ван Дейк (T. Van Dijk) показал, что именно в дискурсивных практиках происходит идеологическая социализация людей, формируется их идентичность. В идеале, в ходе взаимодействия и взаимопроникновения частных дискурсов и основанных на них идентичностей кристаллизуется общегражданский язык, который и конституирует нацию с особой общегражданской национальной идентичностью (1 – все сноски см. в конце стенограммы семинара). 
Россия на протяжении многих десятков лет являет собой пример принципиально иного рода. Здесь сосуществование различных дискурсов не порождает общегражданский язык, а, напротив, ведет ко всё большей идеологической сегментации, окукливанию и герметизации различных «картин мира», их острой конфронтации и, в итоге,  к их общей деградации и взаимной аннигиляции. Периоды идейной смуты сменяются периодами репрессивной регламентации и нивелировки как политического языка, так и социальности в целом: высказывать свои собственные мысли становится опасным, «своим» признается лишь тот, кто правильно заучивает и повторяет слова власти.
Исторический опыт свидетельствует о том, что идеологическая «монолитность» в новейшую эпоху не может держаться сколько-нибудь долго: языковой официоз деградирует и разваливается, а в скором времени разваливается и весь социум. Процесс социальной деградации идет именно в такой последовательности: всё начинается с идейных сомнений, дискурсивной иронии (вспомним великую роль в нашей истории политических анекдотов), с создания альтернативного языка,  а в скором времени рушится всё идеократическое здание. При этом старые речевые практики и после краха старого режима остаются, продолжают функционировать, пророчат о реванше. Как результат, мы имеем то, что имеем: отсутствие общегражданского языка ведет к тому, что на развалинах прежней советской идентичности у нас и  новая «национальная идея» не проросла, и общегражданская нация не сформировалась.
Как бы то ни было, история показывает, что поначалу именно в речи и письме происходит столкновение сторонников порядка и сторонников изменений. В иных обстоятельствах это постепенно ведет к созданию динамичного либерально-консервативного соотношения сил и формированию разумного компромисса «партии порядка» и «партии реформ». В России же подобная межпартийная борьба пока всегда приводила к иному результату: консервативный лагерь у нас вырождается в охранителей, а сторонники изменений – в радикалов. Вспоминаются точные слова П.Б.Струве, сказанные о ситуации в России начала прошлого века: «тупой упор реакции и революции», которые «безнадежно грызут друг друга» (2).
Возникают закономерные вопросы: почему так происходит в России и почему у некоторых других получилось принципиально иначе? Сошлюсь в этой связи на хорошо знакомый мне пример Франции, взяв в качестве объекта лишь одну линию напряжения во французской политической культуре, а именно, столкновение двух эмансипаторских дискурсов – демократического и либерального, которые принято называть «линией Руссо» и «линией Вольтера».

Французский путь к национальному консенсусу

Напомню: при жизни демократ Руссо и либерал Вольтер очень не любили друг друга. А сейчас их саркофаги  в Пантеоне рядом. Либерал Вольтер называл демократа Руссо «вором-вольнодумцем с большой дороги».  Младший по возрасту Руссо старался отвечать тем же, и понять его можно. Ну как он мог отнестись, например, к такому известному либерально-элитистскому утверждению Вольтера: «Мы - легион доблестных рыцарей, защитников правды, которые допускают в свою среду только хорошо воспитанных людей»? (3). В частной же переписке либерал Вольтер был еще более откровенным: «Что касается черни (canaille), то мне нет до нее дела: она всегда останется чернью. Я возделываю свой сад, но нельзя же в нем обойтись без жаб. Что ж! Они не мешают мне слушать пение соловья» (письмо Даламберу 1757 года) Или такая сентенция: «Чернь никогда не руководствуется рассудком, и на нее надо надевать намордник, как на медведей» (письмо Екатерине II 1771 года).
Однако прошло время, и «линия Руссо» стала с «линией Вольтера» сближаться. Пережив в эпоху якобинства свой апогей, руссоистская идея «коллективной воли народа» (концепция раннедемократическая, но лишенная либеральной составляющей) постепенно окультуривалась, всё более наполняясь просвещенческим и правовым содержанием. Попутно замечу, что возможен и иной путь такого сближения. Скажем, Англия,  в отличие от Франции, пришла к искомому либерально-демократическому синтезу  не за счет либерализации демократизма, а, наоборот,  за счет все большей демократизации аристократического либерализма.
Как бы то ни было, в развитых демократиях мы сегодня имеем принципиально иную, чем во времена Вольтера и Руссо,  картину: особые, «партийные» языки и, соответственно, разные частные идентичности не слились, но сравнительно мирно сосуществуют. В той же Франции за иронической маской либерал-консерваторов Жака Ширака или Николя Саркози с их элитарным снобизмом проглядывает знаменитый вольтеровский прищур, хотя и явно стилизованный. А в жесткой социальной риторике левых типа Лионеля Жоспена или Сеголен Руаяль слышатся отголоски неистового Жан-Жака Руссо. Однако сегодня оба «языка» («правый» и  «левый») сместились к центру, маргинализировав как ультралевую, так и ультраправую риторику.
Но как это получилось, что называется, технически? Как произошел переход от эпохи взаимной ненависти Вольтера и Руссо к эпохе, когда острая политико-идеологическая конфронтация  разрешается на конкурентных выборах внутри уважающей единую Конституцию французской нации? Выход был найден - где-то спонтанно, где-то сознательно - в «перекоммутации» частичных (отсюда и слово – «партийных») дискурсов от нацеленности на конфронтацию к поиску относительного согласия.
Можно, конечно, в данной связи рассказать, в духе Мишеля Фуко,  про дисциплинирующие («надзирать и наказывать») практики государства. Можно вспомнить о кодексе Наполеона, нескольких революциях и о пяти сменявших друг друга французских республиках. Все это важно, но еще важнее сосредоточиться на роли социальных мыслителей, интеллектуалов вообще. Именно они (об этом написано много умных текстов) провели сначала интеллектуальную деконструкцию партийных дискурсов (если угодно, их «разминирование»), а затем предъявили эти уже разминированные частные «языки» к участию в общенациональном диалоге. Результатом стало, ни много ни мало, рождение общегражданской нации, не лишенной серьезных идентификационных напряжений, но вполне жизнеспособной.
Выразительным примером такой интеллектуальной цепочки (деконструкция – разминирование - новое конструирование) может служить эволюция во Франции конкретного содержания идей, идущих от тех же Вольтера и Руссо. Кто был главным врагом для Вольтера в строительстве искомой им идеальной Франции? Главным врагом для него – либерала и просветителя – был «фанатизм», а идеалом – «веротерпимость». При этом нелишне вспомнить, что Вольтер хотел реформировать Францию по английским образцам, был французским «западником», прямым учеником Локка и Болинброка, и даже шли разговоры о том, что он якобы «агент влияния», чуть ли не шпион. Правда, разговоры эти давно стихли.
А кто был главный враг для демократа Руссо? Это – «праздность», а идеал – «общество равных в труде». Соответственно, либерал-элитист Вольтер причислял Руссо именно к «фанатикам», считая его вожаком непросвещенной толпы. Руссо, в свою очередь, считал Вольтера человеком «праздным», а его умствования – праздным занятием (барской причудой), в то время как историю, по его мнению, должен делать народ.   
Но постепенно выяснялось, что при всей персональной взаимной неприязни фатального идейного расхождения между ранним либерализмом и ранним демократизмом нет. Если хорошенько подумать (а это и было сделано несколькими поколениями французских интеллектуалов), идеал труда не противоречит идеалу веротерпимости, а праздность и фанатизм – это действительно две проблемы, равно требующие преодоления силами как либералов, так и демократов. И сегодня французские правые и французские левые обладают хотя и разными, но равно способными к синтезу «языками» (условно говоря, либерал-консервативным и социал-либеральным)  и борются за мозги и голоса хорошо образованного среднего класса, у которого есть реальный выбор.

Русские алгоритмы мировоззренческого размежевания

Можно ли аналогичную философско-дискурсивную работу проделать в России? К сожалению, подобная проблема у нас пока даже не поставлена  - предлагаемый текст является едва ли не первой попыткой в этом направлении. У нас до сих пор условные реформаторы и традиционалисты, либералы и консерваторы,  западники и самобытники,  правые и левые так и не смогли (и редко пытались) хотя бы относительно договориться.  В первую очередь, это происходит потому, что в российском контексте не установлен точный диагноз нашей «болезни», т.е. не выявлены ни сам  механизм идейного размежевания и усугубления политико-партийной непримиримости, ни  его причины и  алгоритм эволюции. Представляется, что процесс идейно-политического примирения (не усреднения и нивелировки идей, а именно идейного примирения разных позиций) следует начать со следующих  констатаций.
Одна из главных проблем русского исторического неустройства – это крайне болезненные отношения здесь консерватизма («традиции») и реформаторства («новации»), их неорганичное сочетание и взаимное отталкивание. В итоге этого взаимодействия консервативная традиционность вырождается в охранительство, а затем в реакцию. В свою очередь, искусственно сдерживаемая новация, вырываясь на свободу, радикализируется и, отрываясь от национальных корней, также вырождается – в нигилизм и революционаризм. Вот почему в российской истории часто взаимодействуют уже не консерватизм и реформаторство как таковые, а реакция и революция, т.е. два вида  радикализма (условно «правый» и «левый»), которые, переплетаясь, создают то, что я называю в своих работах «негативным синтезом», а П.Н.Милюков еще в 1920-х годах образно назвал «Азиопой».
Логично предположить, что лекарством от многих отечественных болезней мог бы стать поиск возможностей (интеллектуальных, а затем и практических) гармоничного сочетания консерватизма и реформаторства. На мой взгляд, методологическим подспорьем в разрешении дилеммы «традиционный консерватизм или западническое реформаторство?» могла бы стать гениальная формула русского философа И.В.Киреевского. Формула, исходящая из  бессмысленности рассуждений на тему, какая из двух тенденций –  «самобытническая» или «западническая» - более полезна и имеет больше шансов на реализацию в России.
«Сколько бы мы ни желали возвращения Русского или введения Западного быта, – писал Киреевский в знаменитом «Ответе Хомякову» (1839 г.), – но ни того, ни другого исключительно ожидать не можем, а поневоле должны предполагать что-то третье, долженствующее возникнуть из взаимной борьбы двух враждующих начал. Следовательно, и этот вид вопроса – который из двух элементов исключительно полезен теперь? – также предложен неправильно. Не в том дело: который из двух? но в том: какое оба они должны получить направление, чтобы действовать благодетельно? Чего от взаимного их действия должны мы надеяться, или чего бояться?» (4).
Проблема, таким образом, состоит в том, что «самобытничество» и «западничество» являются равноположенными и неустранимыми (имманентными) элементами, конституирующими судьбу России. Конечно, аналогичные элементы существуют и в  любом другом культурном сообществе. Беда же, неустройство и смута приходят в Россию тогда, когда вместо позитивного синтеза двух начал происходит синтез негативный. А он неизбежен, когда во взаимодействие вступают не продуктивные элементы культуры, не рафинированные варианты «традиционного» и «инновационного», а варианты деградировавшие и опошленные.  
Иначе говоря, проблема неустроенности России (самонепонимания, ненайденности себя ни в себе собой, ни в окружающем мире) состоит, по-видимому, в том, что очень часто в ней взаимодействуют не традиция и новация, а их интеллектуально опошленные суррогаты. «Традиция» в этом случае – не подлинная, а предельно обструганная и, следовательно, обессмысленная Россия, искусственно сконструированная мифологическая «архаика». А «новация», в свою очередь, оказывается не живительной реформой, а скорее радикальным неприятием мифологической архаики и попыткой силой заменить ее новым мифом «модерна». Подобный «негативный синтез» ведет к беспощадному разгрому традиции, а не к ее конструктивной модернизации.
Плодотворную идею о конкретных механизмах порождения этой идейной конфронтации в русской политической культуре высказал в ряде работ межвоенного периода (и, прежде всего, в знаменитом цикле «Мыслей о России») русский мыслитель-эмигрант Ф.А.Степун. Главной причиной подобных коллизий Степун считал перерождение  общественных «идей в классовые идеологии».
Действительно, плюрализм и конкуренция идей - это неустранимое свойство любого цивилизованного сообщества - само по себе  не только не ведет к его деструкции, но, в известном смысле, держит его в тонусе и тем самым укрепляет. Опасен механизм мутации конкурентных идей во враждующие идеологии, что чаще всего происходит в переходные эпохи. Вот главная мысль Степуна: «Пока классы - держатели старых ценностей, классы - хранители старых форм культуры и восходящие к власти новые классы борются друг с другом лишь за разные воплощения общего им духовного содержания, до тех пор революции, в точном и узком смысле этого слова, быть не может. С момента же, в котором борьба из-за форм культуры накаляется до того, что раскалывается надвое единство национального сознания, - революция уже налицо, иногда задолго до баррикад и казней» (5).
Степун достаточно подробно описал этот процесс мутации российского национального сознания на примере спора отечественных «западников» и «самобытников» - спора сначала конструктивного и плодотворного, но со временем деградировавшего и ставшего губительным для российской культуры: «Славянофилы и западники расходятся в разные стороны. Первые окончательно выходят из рядов оппозиционно настроенной, антиправительственной общественности. Вторые окончательно отрываются от религиозных и национальных корней славянофильского миросозерцания. Результат этого двустороннего отрыва - вырождение обоих лагерей русской общественности. Вырождение свободолюбивого славянофильства Киреевского в сановнически-реакционное славянофильство Победоносцева. Вырождение верующего свободолюбия западника Герцена в лжерелигиозный героизм революционной интеллигенции» (6).
Но если механизмы нарастания идейной конфронтационности в русской политической культуре в целом теоретически обозначены (помимо Степуна, подобная работа в русской эмиграции  XX века  проделана такими аналитиками, как Г.П.Федотов, С.О.Португейс, В.В.Вейдле), то встает иной, более практический вопрос. Вопрос о том, возможно ли реально предъявить в русской истории примеры синтетического, условно говоря, либерально-консервативного дискурса и жизненного поведения, снимающего партийно-политические крайности?

Отечественные опыты интеллектуальной диалогичности. Либеральный консерватизм Тургенева

Если учесть, что в наибольшей степени подобной конфронтацией была заражена именно сфера политики, то логично предположить, что примеры противоположного свойства (т.е. идейно-политического примирения) могли бы дать иные сферы отечественной культуры – например, русская классическая литература. Речь идет, разумеется, о тех  ее сегментах, которые были тесным образом связаны с политической сферой.
О примиряющей роли в этом смысле сочинений А.С.Пушкина – в одно и то же время «Певца Империи» и  «Певца Свободы», одновременно почвенника и европеиста (часто литературные тексты Пушкина носят вполне политологический характер) написано много. Менее известна в этом отношении роль другого классика нашей литературы – Ивана Сергеевича Тургенева.
Как известно, в процессе своего интеллектуального становления Тургенев испытал, по его собственному признанию, наибольшее влияние двух людей – Т.Н.Грановского и Н.В.Станкевича. Заметим, что обе эти фигуры  сами по себе синтетичные,  органично сочетавшие несомненное западничество с безусловным русским патриотизмом.  Этот мировоззренческий синтез почвенности и европеизма в дальнейшем ярко раскрылся в судьбе самого Тургенева, являвшегося не только выдающимся литератором, но и автором интереснейших политических проектов центристского толка, о чем  тургеневедение советского периода предпочитало  умалчивать. Приведем несколько характерных примеров.
Зимой 1857-1858 годов Тургенев жил в Риме. Там он закончил повесть «Ася» и начал «Первую любовь» и «Дворянское гнездо». Вместе с этим он был постоянным участником политического кружка, группировавшегося в салоне великой княгини Елены Павловны и сыгравшего большую роль в идейной и кадровой подготовке «великих реформ». Как и его товарищи, Тургенев в Риме жадно следил за событиями в России: его радовали первые шаги нового императора Александра II, но настораживали некоторые моменты общественной жизни. В частности, он заметил попытки отдельных чиновных карьеристов второго ряда, приодевшихся во входящие в моду  одежды «либералов», устроить погром русского славянофильства под лозунгами типа: «Хватит! Натерпелись при Николае! Теперь наша взяла!».
Что же сделал тогда либерал и западник Иван Тургенев? Он разослал в несколько европейских газет статью в защиту русских славянофилов, подчеркнув их бесспорные гражданские достоинства, их роль в деле освобождения России. Западник Тургенев не ошибся в своих друзьях: такие лидеры славянофилов, как Ю.Ф.Самарин или князь В.А.Черкасский, сыграли большую роль в подготовке и осуществлении «александровских реформ».
Компромиссный, либерально-консервативный мировоззренческий комплекс окончательно сложился у Тургенева в 1850-1860 годах и был впоследствии кратко изложен во «Вступлении» к новому Собранию сочинений. Именно этот небольшой текст, написанный в Баден-Бадене в 1868 году, можно считать подлинным credo зрелого Тургенева.
Отвечая на распространенные среди русских консерваторов упреки в «непатриотизме», Тургенев написал тогда: «Я не думаю, чтобы мое западничество лишило меня всякого сочувствия к русской жизни, всякого понимания ее особенностей и нужд. «Записки охотника», эти, в свое время новые, впоследствии далеко опереженные этюды, были написаны мною за границей; некоторые из них – в тяжелые минуты раздумья о том, вернуться ли мне на родину или нет?».
«Мне могут возразить, – продолжает заочную полемику с оппонентами Тургенев, – что та частичка русского духа, которая в них замечается (в «Записках охотника». – А.К.), уцелела не по милости моих западных убеждений, но, несмотря на эти убеждения и помимо моей воли. Трудно спорить о подобном предмете; знаю только, что я, конечно, не написал бы «Записок охотника», если б остался в России» (7).
Именно на этих общих принципах Тургенев старался твердо стоять и в последующие годы. И апеллировал он одновременно и к русскому обществу, и к правительственным верхам, и к тем из своих друзей (например, к А.И.Герцену), которые все больше уходили от здравого конструктивного европеизма в сторону революционного радикализма и возрождаемой на новый манер «русской исключительности».
Поклонник европейского прогресса, Тургенев верил в разумное преображение мира и даже иногда называл это рукотворное чудо «революцией». Но грязной стороны революций он боялся, более рассчитывая на «реформаторство сверху». Он, как я уже говорил, искренне симпатизировал императору Александру Николаевичу и верил в его личное расположение к себе. В конце 1860 года Тургенев составил даже (но так в итоге и не отправил) специальный «коллективный адрес» императору с изложением ряда принципов, серьезность которых дало основание народнику-эмигранту П.Л.Лаврову говорить об этом документе, как о «проекте конституции».
В тексте «адреса» Тургенев прямо указал, что полностью отдает себе отчет в том, что подобное «выражение искренних убеждений… может встретить недоверие» со стороны царя, ибо «в нынешние смутные времена самое правдивое слово потеряло свою силу, самые чистые намерения возбуждают сомнение». Тургенев поспешил от имени «инициаторов» заверить императора: «Мы принадлежим к числу людей, которые верят в Вас; которые не только не мыслят о перемене правительства, но взывают к власти. Мы не забыли, и вся Россия не забудет вместе с нами, что эта власть освободила крестьян! (8). Мы верим в Вас, государь, но мы желаем также разумных свобод нашему отечеству, правильного и успешного развития нашим силам. Мы честно и откровенно приближаемся к престолу и просим нашего царя выслушать голос общественного мнения, обратить внимание на желание его народа» (9).  При этом тургеневский «адрес» декларировал ряд важных принципов: полную отмену телесных наказаний; гласность судопроизводства; прозрачность государственных доходов и расходов; расширение полномочий земства; сокращение срока солдатской службы; уравнение в правах староверов с прочими подданными.
Характерно, что Тургенев, как автор «адреса», точно воспроизвел классическую либеральную логику рассуждений, восходящую к знаменитым «Трактатам о политическом правлении» англичанина Джона Локка. Смысл этой логики таков: либеральные преобразования есть меры неизбежные, необходимые, призванные укрепить, а не ослабить государственный порядок. «Государь! Вам скажут, что подобные слова преступны или безумны; назовут нашу просьбу требованием и прибавят, что уступать подобному требованию – значит вывести страну на путь насильственных переворотов; но мы умоляем Ваше величество не верить тем, которые будут говорить так. Мы, напротив, смеем думать, что удовлетворив справедливые желания Вашего народа, Вы навсегда устраните возможность таких потрясений, соберете вокруг себя все лучшее, все живые силы общества, подсечете под корень всякие нетерпеливые и необдуманные увлечения».
В завершение «адреса» Тургенев напомнил, что император Александр Николаевич сам уже успешно действовал в этой либеральной логике – подразумевалось, в том числе, обращение Александра II к московскому дворянству весной 1856 года, ставшее прологом целенаправленной работы по крестьянскому освобождению. «Государь, Вам угодно было сказать некогда, собравши дворян: «Дайте мне возможность стать за вас…». Дайте же и нам, всем Вашим подданным, возможность дружно и твердо встать за Вас, как за нашего вождя, не допустите мысли о разъединении блага России с Вашей властью, процветанием Вашего дома… Вы уже много сделали…, двиньтесь вперед по начатому Вами пути, и мы все пойдем за Вами» (10).
Надеясь на «реформы сверху», Тургенев старался всемерно умерить антиправительственный пыл своего друга Герцена, эмигрировавшего в 1847 году из России. Высоко оценивая роль герценовского «Колокола», Тургенев  долгое время пытался корректировать его тактику. Он был уверен, что «Колокол» не должен огульно критиковать русскую власть вообще и по любому поводу, а, напротив, поощрять и поддерживать любые ее реформаторские начинания. Это касалось, в первую очередь, действий самого императора Александра II, который, по мнению Тургенева, лично желает реформ, но вынужден считаться с консервативной партией в своем окружении.
Тургенев также советовал Герцену активнее поддерживать и без особой нужды не критиковать либеральную группу в правительстве, которую тогда возглавляли великий князь Константин Николаевич (младший брат императора) и другой лидер реформаторов – А.В.Головнин. Однако «дружеские советы» Тургенева все менее и менее принимались в расчет Герценом – бывших друзей все более разделяли не только тактические, но и глубокие мировоззренческие различия: Герцен все более радикализировался, Тургенев оставался на центристских, «примиренческих» позициях. 
 

Культура центризма против культуры крайностей

Положение истинного центриста либерал-консервативного толка (такого, как Тургенев), стремящегося не впасть ни в охранительное чинопочитание, ни в радикальный нигилизм, в России всегда непросто, а нередко и драматично. Характерной чертой  нашей политической культуры является то, что «примирители», способные умерить «партийные крайности» и создать общеприемлемый (общегражданский) компромиссный язык, очень часто подвергаются беспощадной  критике с обеих сторон: как со стороны предельных охранителей-консерваторов, так и со стороны  предельных радикалов. Первые критикуют их за саму «крамольную мысль» о необходимости каких-то изменений; вторые – за желание идти на компромисс со «старым порядком». 
Именно такая судьба была суждена Ивану Сергеевичу Тургеневу – самому толерантному из русских интеллектуалов-литераторов своего времени. Русские радикалы революционного толка считали его чуть ли не охранителем; сами консерваторы-охранители, напротив,  едва ли не радикалом. Любое новое произведение писателя тут же попадало под пристальный анализ партийных интерпретаторов на предмет того, «что на самом деле хотел сказать и на чьей стороне автор?» Тургенев как-то отметил, что после выхода романа «Отцы и дети» в русском обществе сложилась ситуация, которая его глубоко расстроила и обеспокоила: «Я замечал холодность, доходившую до негодования, во многих мне близких и симпатичных людях; я получал поздравления, чуть не лобызания, от людей противного мне лагеря, от врагов…» (11).
Причиной, разумеется, был образ Базарова, по-разному истолкованный различными общественными силами. «В то время, как одни обвиняют меня в оскорблении молодого поколения, в отсталости, в мракобесии, извещают меня, что «с хохотом презрения сжигают мои фотографические карточки», – поражался Тургенев, - другие, напротив, с негодованием упрекают меня в низкопоклонстве перед самым этим молодым поколением. «Вы ползаете у ног Базарова! – восклицает один корреспондент, – вы только притворяетесь, что осуждаете его; в сущности, вы заискиваете перед ним и ждете, как милости, одной его небрежной улыбки!»» (12).
Тургеневу пришлось даже написать специальную статью  «По поводу «Отцов и детей»», где он попытался показать, что в своем литературном творчестве руководствуется художественными, а не политическими принципами. «Не однажды слышал я и читал в критических статьях, – отмечал Тургенев, – что я в моих произведениях «отправляюсь от идеи» или «провожу идею»; иные меня за это хвалили, другие, напротив, порицали; с своей стороны, я должен сознаться, что никогда не покушался «создавать образ», если не имел исходною точкою не идею, а живое лицо, к которому постепенно примешивались и прикладывались подходящие элементы».
«Господа критики, – продолжал писатель, – вообще не совсем верно представляют себе то, что происходит в душе автора… Они вполне  убеждены, что автор непременно только и делает, что «проводит свои идеи», не хотят верить, что точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни есть высочайшее счастье для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями». И далее Тургенев привел действительно удивительный и показательный пример: «Я коренной, неисправимый западник, и нисколько этого не скрывал и не скрываю, однако я, несмотря на это, с особенным удовольствием вывел в лице Паншина (в «Дворянском гнезде») все комические и пошлые стороны западничества; я заставил славянофила Лаврецкого «разбить его на всех пунктах». Почему я это сделал – я, считающий славянофильское учение ложным и бесплодным? Потому, что в данном случае – таким именно образом, по моим понятиям, сложилась жизнь, а я, прежде всего, хотел быть искренним и правдивым» (13).
Однако странная судьба художественных произведений Тургенева, и, в первую очередь, «Отцов и детей», в какой-то момент побудила его искать новые формы литературного самовыражения. В романе «Дым» (1867 г.) он в форме политико-сатирического памфлета, по сути дела, «симметрично» разоблачил и высмеял обе «русские партии». И Реакцию, и Революцию, и «генералов-охранителей» (баденский «кружок Ратмирова»), и «нигилистов-радикалов» («кружок Губарева»). Более чем за десять лет до «пушкинских торжеств» в Москве Тургенев уже дал свой, либеральный ответ на ту проблему, которую, казалось, так остро поставил Достоевский в 1880 году в своей знаменитой «пушкинской речи». Концовка той речи Достоевского: «Смирись, гордый человек! Потрудись, праздный человек!» заставила, как известно, дружно аплодировать как русских западников, так и славянофилов.
Диагноз беды – наступающего на Отечество в двуединой форме  гордыни и праздности  «нового варварства» - был поставлен Достоевским верно, но вот «изгонять», как известно, все более склонявшийся к охранительству Достоевский  призывал главным образом «бесов-нигилистов». То, что новое варварство может прийти в Россию не только снизу, из подполья, но и с самого самодержавно-бюрократического верха, – такую опасность бывший узник «Мертвого дома», а ныне убежденный консерватор, похоже, в расчет уже не брал. 
Но еще в 1867 году сумевший соблюсти истинно центристскую позицию либерал-консерватор Тургенев показал: «дым» заволакивает и одолевает русскую жизнь с обеих сторон; не только со стороны «нигилистов», но и со стороны «охранителей». Обе «партии» вполне стоят друг друга; обе обуяны беспредельной гордыней (т.е. абсолютно нечувствительны к какой-либо критике и считают свой корпоративный мирок единственно правильным), и обе же абсолютно праздны и социально непродуктивны. В «Дыме», вопреки литературоведческим изысканиям,  нет – да и не задумывалось – «положительных героев»: Тургенев, похоже, вообще иронизирует в «Дыме» над необходимостью выведения подобных «героев». Проветрить и очистить Россию от опасных «дымов» должны не герои-одиночки, а принципиально новые общественные отношения, способные превратить вчерашних «одиночек» в социально значимый и достаточно распространенный тип личности.
Между тем русское общество, похоже, совсем не поняло глубинно центристской, т.е. принципиально надпартийной, сути романа Тургенева. «Объективные» авторы в десятках рецензий бросились взвешивать, кого Тургенев разоблачил больше: «ратмировцев» или «губаревцев»? Кланы активно включились в политическую интерпретацию «Дыма». Имели место молодежные сходки - в том числе, и среди русских студентов за границей, на которых молодые радикалы «выносили порицания» писателю «за критику демократии и революции». Не отстали и сановные охранители: собравшиеся в Английском клубе генералы совсем было вознамерились писать «коллективное письмо» Тургеневу, дабы отказать ему в своем обществе. Писатель потом досадовал, что его приятель В.А.Соллогуб «отговорил их тогда от этого, растолковав им, что это будет очень глупо». «Подумайте, – восклицал Тургенев, –  какое бы торжество было для меня получить такое письмо? Я бы его на стенке в золотой рамке повесил!» (14).
В противовес вновь окрепшим тогда в России охранителям-самобытникам, понимающим патриотизм как примитивное  антизападничество, Тургенев прямо декларировал выношенную им идею о том, что Россия – неотъемлемая часть Европы, и восточные славяне по историческому праву принадлежат к семье европейских народов: «Скажу также, что я никогда не признавал той неприступной черты, которую иные заботливые и даже рьяные, но малосведущие патриоты непременно хотят провести между Россией и Западной Европой, той Европой, с которою порода, язык, вера так тесно ее связывают. Не составляет ли наша, славянская раса – в глазах филолога, этнографа – одной из главных ветвей индо-германского племени? И если нельзя отрицать воздействия Греции на Рим и обоих их вместе на германо-романский мир, то на каком же основании не допускается воздействие этого – что ни говори – родственного, однородного мира на нас?».
По мнению Тургенева, люди, которые под видом защиты самобытных начал стараются отлучить Россию от Европы, демонстрируют как раз крайнее неверие в русскую самобытность: «Неужели же мы так мало самобытны, так слабы, что должны бояться всякого постороннего влияния и с детским ужасом отмахиваться от него, как бы он нас не испортил? Я этого не полагаю: я полагаю, напротив, что нас хоть в семи водах мой – нашей, русской сути из нас не вывести. Да и что бы мы были, в противном случае, за плохонький народец!» Тургенев ссылается при этом на собственный пример естественного соединения самобытной русскости и европейского универсализма: «Я сужу по собственному опыту: преданность моя началам, выработанным западною жизнью, не помешала мне живо чувствовать и ревниво оберегать чистоту русской речи. Отечественная критика, взводившая на меня столь многочисленные, столь разнообразные обвинения, помнится, ни разу не укоряла меня в нечистоте и неправильности языка, в подражательности чужому слогу» (15).
Следует признать, что «праздность» и «нетерпимость», о которых так ярко, но порознь, говорили когда-то во Франции Руссо и Вольтер, а в России – Иван Тургенев, как о главных пороках человечества, сегодня стали общей болезнью, охватившей многих и многих, независимо от их политической самоидентификации. Думается, что примирить и спасти Россию сможет только универсальное средство, спасшее уже не один социум: труд плюс веротерпимость.  
Сегодня Россия остро нуждается в реабилитации центристского, либерально-консервативного проекта - не только как эмансипаторского, но и как глубоко конструктивного. В русском просвещенном либерал-консерватизме,  представителями которого в литературе являются А.С.Пушкин и И.С.Тургенев, а в философии и политологии  - Б.Н.Чичерин, П.Б.Струве, граф П.А.Гейден, мыслители-эмигранты XX века Г.П.Федотов, Ф.А.Степун, В.В.Вейдле, накоплен большой интеллектуальный потенциал.  Потенциал, готовый для предъявления в разумном общенациональном диалоге. Без этого диалога и без внимательного учета «центристского», либерально-консервативного видения мира «русский мир» вряд ли состоится.


Игорь Клямкин:
Пожалуйста, вопросы к докладчику.

Алексей Давыдов (ведущий научный сотрудник Института социологии РАН):
Мне понравился доклад Алексея Алексеевича тем, что в нем предпринимается попытка поставить проблему внутрицивилизационнного диалога. Неважно в данном случае, решает он ее или нет. Хорошо уже то, что она поставлена. В этой связи докладчик вспомнил Тургенева, что, по-моему, весьма уместно. А вопрос мой такой. Вы говорите, что в мышлении Тургенева произошел либерально-консервативный синтез. Но на каком культурном основании этот синтез состоялся?

Алексей Кара-Мурза:
Я рассматриваю  Тургенева не только как писателя-интеллектуала, но и как активного политика. Для меня это своего рода русский аналог  Вольтера в абсолютистской Франции. В своих мемуарах Хлодвиг Гогенлоэ, крупнейший немецкий политик, писал, что после долгого разговора с Тургеневым в Париже в 1879 году он понял, что это – ни много ни мало – готовый премьер-министр России.
Тургенев -  русский политик-интеллектуал европейского типа, русский западник, глубоко укорененный в русской почве и традиции. И в этом смысле он синтетическая, либерально-консервативная фигура. Если же Алексей Платонович  имеет в виду не социально-политические, а хозяйственно-экономические основания «тургеневского синтеза», то я скажу, что Тургенев по типу своего мировоззрения – это «земская фигура», опирающаяся на глубокое знание русского хозяйства. Стержень его экономического умонастроения – идея гуманного, рационального и эффективного хозяйствования.

Игорь Клямкин:
Вопрос о «культурных основаниях» - фирменное дискуссионное блюдо Давыдова. Он потчует им всех докладчиков, о чем бы они ни писали. В данном случае, как понимаю, он имел в виду, что основанием либерально-консервативного синтеза не может быть ни либерализм, ни консерватизм, а может быть лишь нечто третье. Так, Алексей Платонович?

Алексей Давыдов:
Именно так. И это третье – личность, вырывающаяся за пределы культурной традиции в новое культурное состояние, но не порывающая с этой традицией радикально, а ищущая органическую меру ее сочетания с новизной. Ищущая между крайностями середину, но не в компромиссе между ними (немножко от старого, немножко от нового), а как принципиально новое культурное качество.

Алексей Кара-Мурза:
Думаю, что это не противоречит тому, что я сказал. Моя задача - показать, что на русской почве произрастают не только Победоносцевы и Уваровы, с одной стороны, и Ленины и Троцкие – с другой. Эта почва способна порождать и деятелей центристского типа. Деятелей, органично сочетающих укорененность в русской традиции с культурной европейскостью.

Игорь Клямкин:
Да, русские европейцы на этой почве произрастают тоже, но успешно противостоять охранителям и радикалам у них до сих пор не получалось. Об этом вы и написали в докладе.

Алексей Кара-Мурза:
Действительно, пока не получалось. Пока успех сопутствовал Уваровым и Победоносцевым вкупе с Лениными и Троцкими -  этим  близнецам-братьям, правым и левым радикалам. Согласен: между ними протолкнуться очень сложно. Но, думаю, возможно. И память об опыте тех, кто в разное время проталкиваться пытался, делает такую возможность более реальной. Интеллектуальные и моральные традиции играют в истории не самую последнюю роль.

Игорь Клямкин:
Но память свидетельствует и о том, что люди тургеневского склада оставались носителями локальной субкультуры, не находившей отзвука даже в интеллигентской оппозиционной среде, не говоря уже о широких слоях населения.

Алексей Кара-Мурза:
Для меня важно, что эта субкультура сегодня актуальна. Чтобы показать это, я и написал свой доклад. Но и в свое время она, хоть и не оказала решающего влияния на ход российской истории, была, тем не менее, достаточно влиятельной. Если говорить конкретно о Тургеневе, то  даже его оппоненты  из славянофильского лагеря признавали, что «Записки охотника» стали залпом из мощных орудий по самодержавию и крепостному праву. Кстати, в конце жизни  за это свое произведение Тургенев получил степень почетного доктора Оксфордского университета по государственному праву. Заметьте, не по литературе, а по государственному праву – так его воспринимали англичане.
Не была маргинальной и отстаивавшаяся Тургеневым идея хозяйственной эффективности и гуманной экономической рациональности. Интересу к ней способствовало и то,  что представлена она была в художественной форме. Два последних романа Ивана Сергеевича - «Дым» и «Новь», которые у нас мало читаются, – это политические памфлеты в пользу новых общественных отношений. В частности, в пользу нового предпринимательского класса.
 
Игорь Яковенко (профессор Российского государственного гуманитарного университета):
Судя по вашей высокой оценке политической деятельности Тургенева, вы считаете желательным, чтобы люди культуры шли в политику. Но мы ведь с вами знаем, что есть народы - наши славянские братья, которые делают президентами литераторов, а есть народы, которые делают президентами секретарей обкомов и офицеров спецслужб. Насколько соответствует приход к власти гуманитариев русскому ментальному коду?

Алексей Кара-Мурза:
Люди культуры, принося культуру в политику, бывают там чрезвычайно полезны. Примеры: Вацлав Гавел в Чехии или Жельо Желев в Болгарии. В постсоветской России, увы, на волне популярности в политику стремились прорваться «деятели культуры» иного типа. Но, слава Богу, нас пронесло от таких вариантов, как штангист и писатель Юрий Власов, как кинорежиссеры Станислав Говорухин или Никита Михалков.
Зачастую деятели культуры тащат в политику не идею свободного творчества, а свою нетерпимость и максимализм. И это очень опасно. Вспомним, что Ленин, Троцкий, Муссолини до прихода к власти были журналистами, а Гитлер начинал, как художник. И мы знаем, как такие «деятели культуры» превращались в диктаторов-идеократов и становились для культуры инородными. Ведь  политическая культура – это тоже культура. Парламент – это культура; партия – это культура; и политик, как человеческий тип, -проявление политической культуры.

Игорь Яковенко:
На политическое лидерство людей, вроде Тургенева, в России, насколько могу судить, запроса как не было, так и нет…

Алексей Кара-Мурза:
Деятели такого типа в российской политике были. Посмотрите состав первой Государственной думы, и вы увидите там выдающихся по своей культурности - в том числе, политической культурности – людей. Это  Муромцев, Шаховской, Набоков, Новгородцев, Гейден, Урусов, Стахович, братья Долгоруковы, Ковалевский и многие другие. А сейчас – да, сейчас таких нет.  Когда Грызлов ставит себя в один ряд  с Муромцевым - это  смешно.

Вадим Межуев (главный научный сотрудник Института философии РАН):
Люди, имена которых вы перечислили, присутствовали на политической сцене недолго. Их смела с нее революция.

Игорь Клямкин:
И появились они на этой сцене, равно как и сама Государственная дума, тоже в результате революции 1905 года...

Вадим Межуев:
Вот именно. Отсюда и мой вопрос: вы всерьез думаете, что революции можно избежать, если какие-то политики и идеологи будут придерживаться не революционной, а иной,  менее радикальной  идеологической установки?
Получается, что  революции происходят   не по объективным причинам, а в результате ошибочно выбранной идеологии. Достаточно, мол,  поменять одну идеологию на другую, и революция не произойдет.  Но из того, что в чьем-то мировоззрении нет места землетрясению (а революция - это социальное землетрясение), еще никак не следует, что оно нигде и никогда не случится. Мне  непонятно ваше отношение к революции - это для вас объективное событие или плод субъективной ошибки?
 
Алексей Кара-Мурза:
Я отвечаю на этот вопрос, как классический либерал. Все революции так или иначе порождаются   реакцией. Это - расплата за реакцию. За радикальное охранительство, за нежелание идти на эволюционные реформы. Я не возражаю против метафорического сравнения революции с землетрясением или извержением вулкана: земная кора некоторое время держит, а потом это все взрывается гораздо сильнее, чем  могло бы быть при иных обстоятельствах.
 
Вадим Межуев:
Тогда надо переписать всю мировую историю…

Алексей Кара-Мурза:
Почему?

Вадим Межуев:
Потому что все известные нам из истории великие революции совершались под лозунгами либерализма, во имя идеалов свободы, равенства и братства. И как иначе, кроме как революционно, может победить либерализм в ситуации политического деспотизма и всеобщего неравенства?

Алексей Кара-Мурза:
Обуздав самодержавие цивилизованными методами. Демонтируя, перестраивая, «разминируя» его (этот термин я употребляю в докладе), что и пытались делать русские либералы. Они понимали, что если оставить самодержавие, как оно есть, это непременно приведет к спонтанному охлократическому выбросу – столь же неправовому, как и наличное самодержавие.
Такого «землетрясения» они не хотели, так как были аристократы по жизни и умонастроению. Они хотели заниматься культурой в широком смысле, т.е.  как свободным творчеством, включая политику. Зачем им было менять «зависимость от самодержца» на, перефразируя Пушкина,  «зависимость от охлоса»?

Вадим Межуев:
Я не знаю примеров перехода от сословно-феодального государства к государству правовому мирным, эволюционным путем. Иное дело, что в условиях уже победившей демократии революции, действительно, изживают себя, становятся орудием реакции. Весь вопрос в том, о какой революции идет речь – о демократической или антидемократической, консервативной. Далеко не все революции реакционны.

Алексей Кара-Мурза:
Правильно: революции бывают разные. Есть две точки зрения. Одна – что революция в России произошла слишком рано, была не подготовлена. Маркс говорил о зрелом западном пролетариате, а у нас на революцию вышел неизвестно кто. Другая позиция: революция в России произошла слишком поздно - в условиях, когда все противоречия, которые можно было последовательно решать ранее, суммировались и многократно умножились. Так рассуждал, например, Георгий Петрович Федотов.
Он, кстати, очень сожалел о поражении революции 1905-1907 годов. Та революция, по Федотову, могла бы быть весьма умеренной, и ее победа привела бы к созданию правовой, конституционной, хозяйственно эффективной «купеческо-крестьянской» России. Победа такой революции, устранив крайности самодержавия, сделала бы ненужной другую крайность – большевизм.

Игорь Клямкин:
Коллеги, остановитесь. Странно, что никто из вас не упомянул о революциях «бархатных» (т.е. мирных), создавших прецедент сочетания революционности и либерализма. Но какое отношение все это имеет к проблематике доклада? Он посвящен «войне дискурсов», как феномену русской культуры, и попыткам (до сих пор неудачным) перевести эту войну дискурсов в их мирное сосуществование. Кстати, как ее оценивать – как норму культуры или как перманентный культурный кризис?

Алексей Кара-Мурза:
Я в докладе описал, как культурная норма – идейно-политическая конкуренция и борьба дискурсов - мутирует и превращается в опасную патологию, т.е. в  войну дискурсов на взаимное уничтожение. Пока в России происходило именно так. Почему я использую это слово – «пока»?
На примере Франции, прошедшей через цепь сокрушительных революций, в докладе показано, что есть страны, где интеллектуальная элита на каком-то этапе осознала опасность проблемы и стала над ней серьезно работать. Во Франции это началось, разумеется, задолго до Вольтера и Руссо. Самая главная развилка была там пройдена во времена войны католиков и гугенотов, когда нашлись люди (их так потом и назвали – «партией политиков»), которые поняли, что у страны два пути: либо воевать до полного взаимоуничтожения, либо договариваться. Консенсус был найден следующий: религия –  личное дело каждого, включая короля.

Игорь Клямкин:
Тем не менее, война дискурсов и после этого продолжалась столетиями, хотя и на других смысловых полях. Взаимная непримиримость Вольтера и Руссо – тому подтверждение. Последующий цикл революций – тоже. И в какой точке  эволюции находится сегодня Россия, если сравнивать ее историю с историей Франции, не очень понятно. Неясно и то, чем нам может помочь здесь стадиальный подход к изучению исторических и культурных процессов, которого придерживаются некоторые участники семинара, включая сегодняшнего докладчика. Эмиль Абрамович, вы тоже хотите о чем-то спросить его?

Эмиль Паин (профессор Высшей школы экономики):
«Если идея синтеза либерализма и консерватизма выдвигается как просветительская задача на многие годы, то это, конечно, благо, но я не уверен, что у России есть время для долгосрочных просветительских проектов»

У меня сегодня мало времени, я должен бежать на занятия со студентами. Поэтому объединю свой вопрос с коротким выступлением. Начну с выступления.
Мне было очень интересно читать доклад АлексеяАлексеевича, и я полностью разделяю  пафос докладчика, призывающего преодолеть политический радикализм и уйти от дурной наследственности, заставляющей граждан России выбирать между огнем и полымем, между черносотенным охранительством и большевистским революционаризмом.  Что касается содержания доклада, то у меня только одно сомнение.  Оно связано  с преувеличением роли  дискурсивных практик в формировании гражданской нации - в  самом  начале доклада эта идея  приводится (со ссылкой на  социального лингвиста Т. ван Дейка) как аксиома. 
Свои сомнения я могу подкрепить словами Л. Н. Толстого, которые он адресовал Ф. Гецу в письме, дающем тому право на публикацию  материалов писателя, осуждающих антисемитизм: «Вы приписываете моему (да и всякому) слову значение, которого оно не имеет и сотой доли». И Толстой оказался прав хотя бы потому, что все сборники, в которых были представлены его  обличительные высказывания по поводу антисемитизма, и все декларации, которые были им подписаны с 1890-го года, были  изъяты цензурой и не публиковались в России до 1917-го года.  Желающие могут  ознакомиться с этими идеями Толстого в материале «Культура против ненависти», который я вывесил на сайте института Кеннана в России.
Ныне повторяется та же ситуация, хотя и нет свирепой цензуры. У власти есть возможность если не изымать, то делать незаметными для широкой публики любые высказывания, не соответствующие её, власти, замыслам. Так что возможность использовать дискурс в целях конструирования гражданской солидарности сегодня, как и во времена Толстого, отсутствует. Тут не должно быть иллюзий.
Игорь Клямкин просил нас не донимать докладчика вопросами о практической осуществимости в современной России идеи синтеза либерализма и консерватизма и способах такого осуществления. Но Алексей Алексеевич все же  не только философ; он имеет отношение и к политике. Поэтому  не могу удержаться и не спросить его о том, как это сделать. Я очень даже приветствую идею развития умеренности, центризма и реконструкции соответствующих традиций - в том числе, и той  либерально-консервативной российской традиции, о которой повествует докладчик. Но как это осуществить в условиях, когда  «кипит наш разум возмущенный», принимая в расчет и то, что кипящий разум еще чаще порождает чудовищ, чем сонный?
Ни задыхающаяся от дыма пожарищ Москва, ни зимний плен тысяч людей в заброшенных властями аэропортах Домодедово и Шереметьево, ни  многолетние, покрываемые  краснодарскими чиновниками бесчинства банды убийц в Кущевской  не  порождали митинговой активности.  Тогда как под лозунгами  «Россия для русских – Москва для москвичей», «Москва – не Кавказ»  на Манежную площадь 11 декабря 2010 года вышло от 5 тысяч (по версии  ГУВД Москвы) до 12 тысяч человек (по некоторым оценкам).  Их не свозили автобусами, им не выплачивали гонораров, их не заманивали  обещаниями эстрадных шоу. Это была самодеятельная демонстрация, перекинувшаяся на 15 российских городов.  Уровень одобрения или сочувствия  этой политической активности со стороны жителей России, по данным нескольких социологических центров, составлял 25-27% при примерно такой же доле колеблющихся.
Много это или мало? Как правильно говорят, все познается в сравнении.
В октябре 1922 года восемь тысяч чернорубашечников, опираясь на ничтожно малую поддержку итальянского населения, двинулись походом на Рим и привели к власти Муссолини. Идеи того марша, как и нынешнего «Русского марша», соединяли требования социальной справедливости и «возвращения достоинства униженной нации». Так  «поднимали с колен» Италию, которая в 1920-х была похоже на сегодняшнюю Россию в том отношении, что там тоже не было общества, а было расколотое на локальные группы население. Северяне ненавидели южан, которые платили им той же монетой. Но в 20-е годы  еще не было интернета, нынешней надежды прогрессивного человечества, и социальных сетей, способных почти мгновенно организовывать десятки тысяч людей, как это произошло в Москве.
А в регионах, исторически связанных с исламом, этническая мобилизация сменяется еще более опасной – религиозной. Причем проявляется она в крайне радикальных и нетрадиционных для России идеологических формах - я имею в виду продвижение салафитского течения. Этот процесс, начавшийся в конце 1990-х на Северном Кавказе, сейчас все шире проявляется уже и в самом центре России – в республиках Поволжья. Заместитель муфтия республики Татарстан Валиулла Якупов отмечает, что «большинство молодежи является носителями привнесенной из-за рубежа религиозной культуры, которую можно назвать ваххабизмом. Сами они предпочитают называть себя салафитами».  И далее дает такой прогноз: «Зная эволюцию этого течения на примере республик постсоветского пространства, в которых исламизация выше татарстанской, мы можем видеть, что нас ждет».
А что ждет всю страну? Пока только одно – растущая радикализация противоборствующих групп расколотого общества. И каким же образом в таких  условиях, когда уровень его поляризации несоизмеримо выше того, какой был во времена Тургенева,  осуществлять тургеневскую идею  внедрения политического здравомыслия?
Формирование консервативно-либерального синтеза – это, прежде всего, задача формирования рационального сознания. Но как рационализировать сознание, когда оно, наоборот, стремительно мифологизируется и иррационализируется? Если идея синтеза либерализма и консерватизма, западничества и почвенничества выдвигается как просветительская задача на многие годы, то это благое дело. Однако я не уверен, что у России есть время для долгосрочных просветительских проектов.
На мой взгляд, уровень разноадресной ненависти в обществе сегодня приближается к точке «взрыв», и в такой атмосфере трудно будет вести какую-либо просветительскую деятельность. Я был бы необычайно счастлив, если бы мой скептицизм оказался беспочвенным. Но пока я исхожу из того, что вижу. И потому закончу свое выступление обещанным вопросом к докладчику: есть ли у него какие-то предположения о том, как воплотить в жизнь его благие надежды?

Игорь Клямкин:
Алексей Алексеевич настойчиво напоминает нам  пример Франции, где достижение политико-идеологического компромисса растянулось надолго, причем и там это происходило отнюдь не в оранжерейных условиях. Но, тем не менее, произошло…

Эмиль Паин:
Франция  -  не очень удачный пример. Потому что там синтезу вольтерианства и руссоизма предшествовало движение к синтезу национальному. Я имею в виду не только преодоление вражды между католиками и протестантами, о чем упомянул Алексей Алексеевич. В этой стране формировалось государство-нация, причем  сверху и весьма жестко. Такого уровня расколотости общества, как сейчас в России, не было не только во Франции  XVIII-XIX веков, но даже в Италии перед приходом к власти Мусолини.  При отсутствии элементарного национального единения трудно говорить  о следующих шагах в достижении широкого интеллектуального согласия.

Игорь Клямкин:
И что теперь делать?

Эмиль Паин:
Вот  и я спрашиваю Алексея Алексеевича: что делать и как достигать синтеза либерализма и консерватизма?

Алексей Кара-Мурза:
Для начала надо хотя бы поставить перед собой такую задачу. И актуализировать интеллектуальную и политическую  традицию, заложенную теми, кто эту задачу не только выдвигал, но и пытался решать.

Игорь Клямкин:
Эмиль Абрамович говорит, что на это уже нет времени. Фактически речь у него идет о том, что кризис культуры пополз вниз, и что проявляется он в межэтнических и межконфессиональных конфликтах. А прорыв на поверхность русского национализма означает, что начала окончательно рассыпаться культура имперской социальности. Рассыпаться в ее этническом ядре. Мироощущение «старшего брата» сменяется ощущением враждебности братьев младших и своей собственной враждебности к ним. А потому, мол, в обозримой перспективе консолидирующий либерально-консервативный дискурс  интеллектуалов и политиков вряд ли будет востребован.

Алексей Кара-Мурза:
Чтобы он был востребован, его надо обществу предъявлять. Под лежачий камень вода уж точно не потечет. Но винить за это воду не очень, по-моему, умно.

Эмиль Паин:
Можно еще одну реплику? Мне кажется, что многие теоретические разногласия между участниками нашего семинара могли бы быть преодолены или, по крайней мере, смягчены, а согласия, соответственно,  стало бы больше при условии  иной, чем сейчас, формулировки предмета обсуждений. На мой взгляд, наш предмет – не кризис культуры, а кризис социокультурный. Слово «культура» мы чаще всего используем в узком смысле, т.е. как синоним «духовности», «мира идей и ценностей», оторванного от мира социальных отношений. Это, по-моему, не очень продуктивно. Если же культуру и социальность в анализе соединить, то многие вопросы снимутся сами собой.
Феномен того же Тургенева или, скажем, Чехова, органично сочетавших в своих воззрениях и  творчестве идеи западничества с укорененностью в русской традиции, был вполне естествен для русской культуры. Однако для российских социально-политических условий конца XIX-го - начала XX века органичным он не был.  Этот культурный феномен не может быть широко востребован и в современных российских условиях. 
История отечественного либерализма, включая и историю кадетской партии, - хорошее доказательство способности российской культуры к восприятию либеральных идей, но социальная среда ни в начале XX-го, ни в начале XXI века оказалась не готовой к предоставлению этим идеям  значимой политической роли. Да, когда-то кадеты имели большинство в Государственной думе, но она была в те времена не очень влиятельной силой. В нынешней же Думе идейных наследников кадетов нет вообще, а сама она стала сугубо декоративным институтом.
Если мы начнем различать  две составляющие нашего предмета -социальную и культурную, - то у нас будет больше возможностей определить границы  влияния культуры в определенных социальных условиях и при определенном уровне социальной разобщенности социума.

Игорь Клямкин:
Об этом можно, конечно, подумать, но я не очень-то представляю себе, как мы будем социальную среду, к либеральным идеям не восприимчивую, отделять от культуры вообще. Ведь среда эта тоже имеет культурное измерение, хотя чаще всего и не либеральное. Но если кто-то из будущих докладчиков захочет порассуждать не о культурном, а о социокультурном кризисе, то возражать, естественно, никто не станет.
Благодаря Эмилю Абрамовичу, мы плавно перешли от вопросов к выступлениям. Слово – Михаилу Афанасьеву.

Михаил Афанасьев (директор по стратегии и аналитике ПК «Никколо М»):
«Вопрос о либерально-консервативном синтезе отнюдь не сводится к синтезу дискурсов»

Я поддерживаю Алексея Алексеевича и лейтмотив его доклада. Согласен с докладчиком в том, что сам он определяет как главное – своё собственное и своего исторического героя – послание. В том, что нам необходим  либерально-консервативный синтез. При этом, однако, у меня вызывает сомнение тезис, что главной проблемой для нас, российских интеллектуалов, является война либерального и консервативного дискурсов. Дескать, французы её преодолели и хорошо живут, а мы всё ругаемся и живём плохо. Относительно такого диагноза возникает много сомнений.
В Европе позапрошлого века происходил синтез государственной и корпоративной традиций с рынком, капитализмом и эмансипацией индивидов. Это и был  тот социальный, цивилизационный синтез, который  в интеллектуальной сфере проявлялся как диалог идеологий либерализма и просвещённого консерватизма. Там возникла новая цивилизационная основа, базовые консенсусные институты. А война дискурсов, между тем, продолжается до сих пор. Да и может ли быть иначе? Как писал Мэдисон, крамола - в природе человека.

Игорь Клямкин:
Алексей Алексеевич говорит, что это уже не «война», а «борьба»…

Михаил Афанасьев:
Характер этого противоборства дискурсов задан не миролюбием интеллектуалов, а институциональными рамками. Именно они, а не дискурсы обеспечивают позитивный цивилизационный синтез.
В России же синтез традиции и модернизации оказался негативным. Базовых институтов здесь реально нет и поныне. Общество зыбкое. При этом люди в стране грамотные, многие владеют языками, оперируют сложными понятиями. Они готовы к использованию любых словесных комбинаций и любых дискурсов: хоть про либеральную демократию могут порассуждать, хоть про консервативную модернизацию. Были бы деньги, а дискурсы могут быть всякие – и беспримесные, и синтетические. Но что за ними стоит, кроме заказчика либо постмодернистской позы говорящих и пишущих?
Итак, проблема органической, чувствительной к традиции модернизации – это проблема не примирения интеллектуалов, а созидания полезных институтов. Хотя, конечно, всякую проблему мы обсуждаем посредством слов, и здесь нужна ясность, нужны адекватные понятия и взаимопонимание. Но историческую роль слов не надо преувеличивать. В том числе, и тогда, когда мы вспоминаем о движении в направлении либерально-консервативного синтеза в России.
Алексей Алексеевич говорит о нем применительно к российскому историческому контексту ХIХ века. При этом он выделяет ряд очень значимых, «крупнокалиберных» людей - что называется, «властителей дум», выступавших носителями и распространителями идей либерально-консервативного развития. В докладе названы имена Пушкина, Станкевича, Грановского, Киреевского, Самарина, Черкасского, Тургенева, Лаврова, Головнина, Чичерина, Гейдена, Струве. Но когда мы толкуем о либерализме и консерватизме ХIХ столетия, их споре, диалоге и синтезе, надо бы уточнить, о чём тогда шла речь.
Либерализм – это теория Смита о «невидимой руке рынка» как божественном социальном регуляторе в сочетании с эгоистически-утилитарной моралью Бентама.
Консерватизм – это идеи Бёрка о единстве и естественном развитии народа как цепи мёртвых, живых и будущих поколений и о национальной ответственности элиты.
Элитарный конституционализм Локка и Монтескье – это общий для либералов и консерваторов идейный капитал, превращённый Кантом в учение о патриотическом правлении (Imperium non paternale, sed patrioticum) в гражданском публично-правовом союзе – в национальном государстве.
Вот то смысловое европейское поле, в котором находились сторонники либерально-консервативного пути развития России. И они, как и европейцы, ориентировались на формирование консенсусных институтов, а не просто на примирение дискурсов, о чем я еще скажу.
Алексей Алексеевич вдохновенно пишет о Тургеневе как русском мыслителе и общественном деятеле, одном из выдающихся приверженцев такого пути. Меня заражает и радует это вдохновение. Тем более, что в своём докладе, с обсуждения которого начался наш семинар, я толковал о европейской природе русской нации, а это, как указывает Алексей Алексеевич, и ключевая тема Тургенева. Не его одного, как мы знаем, но и его тоже. Для меня это, повторяю, важно.  Как важно и то, что  Тургенев – русский государственник и патриот, человек правых убеждений в европейском смысле этих слов.
Его называли русским европейцем. Как и Пушкина, как и Гоголя. И они, как я полагаю, не были в российском обществе такими уж одинокими, какими предстают в некоторых прозвучавших здесь репликах. Эти писатели создали русскую литературу, каковая была бы не мыслима без русской читающей публики. Следует предположить некоторое сочувствие читателей мыслям обожаемых писателей. Было, думаю, какое-то соответствие между духом литературы и настроем читательской аудитории. Эта аудитория, конечно, не была общенародной, но и элитарной её не назовёшь, – она была разночинской и довольно широкой: от сенаторов до семинаристов. И когда речь идёт о таких величинах влияния, как Пушкин, Гоголь, Тургенев, то и в публике следует предполагать наличие соответствующего их духу и  характеру их влияния «мейнстрима».
В докладе, правда, приведены цитаты из личных записей писателя, свидетельствующие о неприятии некоторых тургеневских произведений реакционерами, с одной стороны, и адептами «свободомыслия» - с другой.  Тургенев, конечно, отмечает и приводит наиболее характерные, сочные, даже смешные примеры. Тем не менее, в этом перекрёстном огне реакционеров и революционеров по Тургеневу наглядно проявляет себя  хорошо известный «тупой упор реакции и революции» (П.Струве), о чем и напоминает нам докладчик. Но такой «упор» вовсе не свидетельствует о трагическом одиночестве Тургенева и не доказывает отсутствия широкого отклика и сочувствия тургеневским мыслям в русском обществе. И не только мыслям, но и их практическим воплощениям.
В ответах на вопросы Алексей Алексеевич отметил ключевую вещь, которую я хочу особо подчеркнуть: на идеях Тургенева выросло русское земство. А земство – это ведь и есть практический, общественный, институциональный  консервативно-либеральный синтез. Земства обустраивали местную жизнь, они собирали местные кассы, и под контролем плательщиков – отсюда цензовый характер земства – выборные доверенные люди расходовали собранные деньги на общественные нужды: на образование, здравоохранение, водопроводы, освещение… Нам сейчас такой уровень общественного самоуправления в России трудно даже представить.
Таким образом, до 1917 года в стране вовсе не всё шло под откос. Историческое отставание от Европы – не изначальное, но закрепившееся в XVI-XVII веках – постепенно сокращалось и могло быть преодолено. Залогом такой возможности был государственный реформизм и общественное, земское движение. Несмотря на реакцию и косность, они пробивали себе дорогу и преобразовывали страну.
Выше я говорил о «мэйнстриме» в широкой читательской аудитории великих русских европейцев – Пушкина, Гоголя, Тургенева. А теперь назову, частично пересекаясь с докладчиком,  ряд выдающихся представителей русской элиты, вдохновлявших и проводивших модернизацию России в  XIX-м и начале XX века. Сенаторы граф Н.С.Мордвинов и М.М.Сперанский. Генерал-губернаторы граф М.С.Воронцов и граф Н.Н.Муравьёв-Амурский. Просветители-«западники» Н.В.Станкевич и Т.Н.Грановский. Писатель-политик И.С.Тургенев. Реформисты-«славянофилы» Ю.Ф.Самарин и князь В.А.Черкасский. Чиновники-реформаторы А.В.Головнин, Д.А.Милютин, Н.А.Милютин. Академик-министр Н.Х.Бунге. Либерально-консервативные обществоведы Б.Н.Чичерин, К.Д.Кавелин, В.О.Ключевский. Премьер-министры С.Ю.Витте и П.А.Столыпин. Политики А.И.Гучков, П.Н.Милюков, П.Б.Струве. Все эти разные люди были приверженцами либерально-консервативных идей, сторонниками «среднего» пути реформ и развития. Они представляли русскую европейскую традицию как в культуре, так и в практической деятельности.
И в этой традиции – еще раз вернусь к тому, о чём уже говорил, - вопрос о либерально-консервативном синтезе отнюдь не сводился к синтезу дискурсов. Такое сведение  представляется мне неким философским увлечением и преувеличением. Действительный социальный синтез не обеспечивается формированием правильной системы понятий. Посредством такой системы мы можем лишь правильно выразить ту или иную социальную проблему. При этом на уровне общих слов и ценностей против либерально-консервативного синтеза, наверное, мало кто будет возражать. Но когда дело доходит до конкретики, то согласие вовсе не гарантировано. Ведь речь идёт о «проклятых вопросах» и противостоянии социальных интересов.
Итак, предметный разговор о цивилизационном синтезе требует обсуждения главных социальных проблем и поиска их лучших решений. Решений не односторонних, имитационных или радикальных, а взвешенных и социально согласованных, полезных для максимально широкого сообщества и   укрепляющих социальное доверие. Предмет же актуального социального синтеза всегда исторически конкретен.
В XIX-м и начале XX века предмет искомого, но так и не найденного синтеза составляли корректная реформа землепользования, решение рабочего вопроса и конституция. В конце XX-го - начале XXI веков главными проблемами искомой, но пока не найденной модели развития являются синтез государственной организации социальной жизни с рынком и политической конкуренцией. Государственного контроля и попечительства с индивидуализмом. Советского и «демократического» социального капитала с всеобщим устремлением к потреблению и обогащению.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Михаил Николаевич. У нас, кажется, намечаются две линии обсуждения, причем обе они заданы докладом Кара-Мурзы. С одной стороны, акцент делается на том, что в русской культуре было интеллектуальное течение, представленное крупными фигурами и сочетавшее установку на либеральную модернизацию с установкой на преемственность с традицией. Это течение предлагается актуализировать, подчеркивая его культурную органику и его соответствие не только прошлым, но и современным вызовам, с которыми столкнулась Россия.
С другой стороны, акцентируется война охранительного и радикального дискурсов, жертвой которой данное течение становилось, оказываясь между двух огней и будучи не в состоянии противостоять «тупому упору» реакционеров и революционеров. И этот момент, мне кажется, не менее актуален, чем первый. Актуальность же его в том, что в самодержавной или родственной ей политической системе умеренно-реформаторское, либерально-консервативное течение всецело зависит от реформаторских возможностей этой системы, которые весьма ограничены.
Ограничены, соотвественно, и возможности ее окультуривания и «разминирования». Она может допустить возникновение внутри себя локальных самоуправлящихся институтов вроде земств, но не может добровольно допустить их объединения в общенациональное движение. Что и было в России продемонстрировано репрессиями против земских деятелей, к этому стремившихся. Да и права самих земств вскоре после их создания стали урезать, а демократический принцип их формирования свертывать, адаптируя этот институт к ограниченному реформаторскому потенциалу тогдашней «вертикали власти».
В том-то и проблема, что на политическую и культурную традицию, на которую опираются такие люди, как Тургенев, ради достижения их целей опереться нельзя. Традиции, совместимой с либеральными целями, в российской «почвенной» культуре не было. Ее не было ни в менталитете охранителей самодержавной системы, но в народном менталитете, контакт с которыми искали (и со временем нашли) радикалы. Поэтому либеральный консерватизм мог стать заметной субкультурой, но не мог претендовать на культурное лидерство и перевод «войны дискурсов» в режим общественного диалога. По крайней мере, так обстояло дело в пореформенной России конца ХIХ – начала ХХ века.
А что с тех пор изменилось (и изменилось ли), есть смысл обсудить. На какую культурную традицию может опереться сегодня либеральный консерватизм, кроме традиции собственной – в свое время им заложенной, но в обществе глубоких корней не пустившей и им отторгнутой? Не хотелось бы, чтобы мы этот вопрос обошли.
Пожалуйста, Алексей Платонович, вам слово.

Алексей Давыдов:
«Чтобы стать полноправным участником диалога в будущем, сегодня нужно не искать компромиссов, а проявлять бескомпромиссность»

Как я уже говорил, доклад Алексея Кара-Мурзы показался мне интересным и своевременным. Упомянутый Эмилем Паиным ужасный «бунт молодежи» в Москве и других городах страны показал, что проблема внутрицивилизационного диалога – самая актуальная для современного российского общества. Согласен я и с оценкой докладчиком Тургенева: писатель действительно пытался соединить либеральные ценности и ценности российской почвы в своем мышлении. Все это, повторяю, очень правильно и очень к месту.
Однако теория, предлагающая просто соединить противоположности и  призывающая оппонентов к компромиссу, сегодня в России и в самом деле не реализуема. Потому что почва в России расколота, причем не только по межэтническим линиям, о которых говорил коллега Паин. Под почвой я имею в виду то культурное основание, которое во Франции, будучи единым, помогло договориться сторонникам идей Руссо и Вольтера, а в России, будучи расколотым, привело в свое время к гражданской войне и сегодня не позволяет проводить давно назревшие реформы. Даже если мы, следуя Степуну и Кара-Мурзе, отвергнем скомпромитировавший себя классовый подход, мы все равно диалога между противоположностями либерализма и державного консерватизма не получим.
Чтобы добиться диалога  противоположных точек зрения, надо, чтобы весовые категории переговорщиков были примерно одинаковы. А если один выступает в супертяжелом весе, а второй – в весе комара, то диалога не будет. Будет цинизм тяжеловеса и его геббельсовская клевета, которую, раскрыв рот, будет слушать и в которую будет верить массовое сознание.
Кто для Путина, если исходить из того, что он сказал в своем телевизионном «Разговоре с народом» 16 декабря 2010 года, главный враг? Не банды молодежи, публично избивающие людей и бесстрашно «зигующие» под стенами Кремля, не продажные милицейские чины, амнистирующие убийц, не компартия и не ЛДПР. Всех их власть может купить либо запугать. Она абсолютно в этом уверена. Главный ее враг – горстка либералов, которых почти никто не слышит, и которые выступают сегодня в весе комара. Но вот беда – ни купить, ни раздавить их не получается. Перестало получаться. Поэтому они – враги. Единственные.
Отсюда вывод: имея в виду стратегическую идею диалога как историческую необходимость, тактически мы должны говорить не о диалоге, а о расколе в культуре и обществе. Мы должны односторонне усиливаться до тех пор, пока не станем более или менее равными обнаглевшему тяжеловесу по общественной значимости. Тогда только и возможен будет диалог. Тогда и вспомнят наши потомки и Тургенева, и Степуна, и прекрасный доклад Алексея Алексеевича Кара-Мурзы…
Но как усиливаться односторонне? Для этого, прежде всего, надо осознать, чему мы противостоим, какому типу культуры.
В докладе Кара Мурзы анализируется сознание интеллигенции. Поэтому я тоже буду говорить о сознании различных ее слоев. И – шире - об основаниях  интеллигентской культуры в России.
Россия - локальный мир и мир локализмов. Локализм – это замкнутость культуры в самой себе при неразвитости в ней идеи личности,  предрасположенности воспринимать реальность по принципу «свой» - «чужой» и выстраивать между «своим» и «чужим» железные занавесы. Отсюда - фрагментарность, кликовость сознания, мафиозность и коррупция в социальных отношениях. Такой локализм господствует и в сознании нашей интеллигенции. Из него и рождается российский интеллигентский социум не как большое общество, а как «социум клик».
Компоненты локализма как стереотипы культуры представлены в работах Александра Ахиезера и особенно широко – в последних книгах присутствующего здесь Игоря Яковенко. Вот эти  стереотипы:
1.Соборность и авторитарность как сакральные ценности и основание мышления.
2.Установка, сакрализующая достигнутый уровень синкрезиса и не позволяющая подвергать его дальнейшему дроблению.
3.Познавательно-моральный конструкт «должное/сущее», разрывающий социальную связь между идеалом и реальным поведением.
4.Эсхатологический комплекс.
5.Манихейская составляющая.
6.Мироотречная установка.
7.Сакрализация статуса власти, ее положения над законом.
8.Прилепление к господствующему смыслу как спасительному.
9.Инверсионная воспроизводственная логика культуры, игнорирование «середины».
10.Эмоциональное мышление.
11.Мифологичность интерпретации реальности.
12.Экстенсивная доминанта в проблемных ситуациях.
13. Идея России как империи.
14. Милитаризация повседневности.
В Европе эти древние стереотипы – давно  рудименты. Но они все еще являются основными составляющими современной русской культуры. Если, пользуясь образом Михаила Ходорковского, Россия выглядит сегодня как галера под пиратским флагом, то ее паруса надувают именно эти стереотипы. Они  направлены против перемен, инноваций, реформ, против социальной динамики и, следовательно, против субъекта реформ – личности.
Вы скажете, что современная русская культура к таким стереотипам не сводится. Соглашусь. Но в том-то все и дело, что русский человек, в сознание которого личностная культура модерна уже проникла, сделать окончательный выбор между нею и архаичными стереотипами оказывается не в состоянии и застревает, как и все общество, в расколе между двумя культурами…

Игорь Клямкин:
Думаю, что не все ваши четырнадцать пунктов понятны тем, кто не знаком с трудами культурологов. Надеюсь, что при обсуждении вашего будущего доклада мы эти возможные неясности снимем. Пока же хочу уточнить: правильно ли я понял, что перечисленные вами стереотипы сохраняются не только в массовой, но и в интеллигентской культуре?

Алексей Давыдов:
Давайте разбираться. Что происходит, скажем, в сознании той части населения, которую принято называть средним классом? В сознании той относительно благополучной части российской интеллигенции, которая более или менее удовлетворена своим положением и, в основном,  голосует, пусть и с оговорками, за партию власти, поддерживая ее «вертикальные» ценности? В чем главная черта такого «относительно благополучного интеллигента»?
Это – культурный персонаж расколотого общества, которое еще не сделало своего выбора между соборно-авторитарными ценностями локального мира и смыслом личности. Это человек, приветствующий идею реформ и - одновременно - аплодирующий борьбе против реформ. Человек, который пытается формировать себя как личность и одновременно подавляет личность в себе. В результате рождается социальная патология: «относительно благополучный интеллигент» не доверяет своей способности к рефлексии, формируя в себе комплекс неполноценности.
Речь идет о том самом человеке, которого Гоголь назвал «ни то, ни се». А «нитонисейность» опять-таки проистекает из раскола культуры, в которой присутствуют и общинно-самодержавные смыслы, воспроизводящие  древний родовой локализм, и смыслы личности, локализм разрушающие. Из неспособности сделать выбор между архаикой и модерном. И, соответственно, из  недоверия человека к самому себе.
Директор Института социологии РАН М. Горшков сообщает, что в среднем классе России преобладает недоверие к существующим политическим институтам страны. Отдел сравнительных политических исследований того же института сообщает «об устойчивом неверии российских граждан в политические цели, провозглашаемые государством». Социолог С.Патрушев сообщает о критически низком уровне доверия людей друг другу. И все это – наш средний класс…

Игорь Клямкин:
Недоверие к институтам, провозглашаемым государством целям и друг к другу – не есть недоверие к себе…

Алексей Давыдов:
Недоверие к другим – продукт недоверия к себе. Об этом пишет, например, А.Трошин: взаимное недоверие как тип культуры рождается, по его мнению, в структуре ментальности русского человека,  особенность которой - в недоверии к собственной рефлексии. Эта ментальная специфика и есть то, что блокирует развитие личности, разваливает семью и разрушает общество. И это именно  патология, которая, в свою очередь, есть   результат несоответствия между провозглашаемыми человеком целями развития и засильем в его менталитете исторически сложившихся родовых стереотипов, нацеленных на то, чтобы не допустить перемен. Конфликт в сознании разворачивается между архаичной культурой и ценностями личности.
Такова ситуация на полюсе «относительно благополучного интеллигента», который в составе российской интеллигенции сегодня численно доминирует. А что происходит с сознанием, которое осмысливают себя через независимость от прошлого опыта, от устаревших локалистских стереотипов? С сознанием людей, которые выступают против произвола власти и диктата «вертикальных» ценностей, порождающих коррупцию и другие чиновничьи злоупотребления?
Оказывается, что и эти люди пленены  теми же ценностями локализма.  Они не самокритичны, внутренне раздвоены между личностностью и кликовостью, расколоты на мелкие группы, которые варятся в собственном соку за железными занавесами доморощенных идеологий и  не способны развернуть между собой диалог. Посмотрите хотя бы на то, как они ведут политическую борьбу. И тогда понятнее будет, почему слово «либерал» стало восприниматься  массовым сознанием как ругательство.
Ну и, наконец, о молодых людях, четырнадцати-пятнадцатилетних  школьниках и школьницах, нашей, возможно, будущей интеллигенции, которые выходят на площади российских городов с антиправительственными лозунгами и ножами в карманах. В их сознании и поведении  господствует стадность толпы, пробуждающая в них самые дикие инстинкты и животные  позывы. В их мозгах – те  же самые культурные стереотипы, о которых я говорил выше.
Мой общий вывод: наша интеллигенция, заявляющая о своей независимости от родовых стереотипов  в их общинно-самодержавной,  советской и  иных интерпретациях, на самом деле остается этим стереотипам приверженной. Она несет в себе культуру локализма. Поэтому главным противником и личности, и гражданского общества, и либеральной идеи являются родовые ценности в мышлении и широких масс, и интеллигенции, и формирующейся личности как субъекта реформ.
Эти ценности – самое дорогое для российской власти. Они для нее – основание принятия всех решений. Отсюда и нападки Путина на либералов, и писания Суркова, и «манифест» Никиты Михалкова, и лозунги «нашистов» всех мастей и оттенков.
Что же делать тем, кто всему этому хочет противостоять, кто ищет этому альтернативу? У них, думаю, нет иного выбора, кроме глубокой и бескомпромиссной критики исторически сложившихся стереотипов русской культуры с позиции смысла личности. Здесь я и вижу  основной способ нашего одностороннего усиления.
Либеральная идея в России пока не способна оформить себя политически. И потому  задача ее сторонников сегодня – ослаблять действие инерции культуры на интеллигентское и массовое сознание. Их задача - последовательно способствовать тому, чтобы сознание интеллигенции осмысливало себя через ценностный выбор принципа личности как основания мышления, принятия решений. Как основания своего саморазвития и развития России.
Осмысление этого принципа как права и способности человека выйти за рамки локализма не есть политический выбор. Речь идет не о борьбе за президентское кресло или место в Думе, а о  гораздо более масштабной и почетной задаче. Речь идет о борьбе за русского человека.
Мы должны быть последовательны и бескомпромиссны в наших  усилиях. Подчеркиваю: бескомпромиссны. Тогда только и превратимся мы из комаров, писк которых не слышен, в тяжеловеса, вести переговоры с которым будут считать за честь. В этой бескомпромиссности - наш единственный ресурс для диалога и возможных компромиссов в будущем.

Игорь Клямкин:
Интересная постановка вопроса – я имею в виду и идею «одностороннего усиления», и мысль о том, что утверждению либеральной культуры компромисса в наших условиях должна предшествовать либеральная бескомпромиссность. Но как избежать при этом заражения локализмом, которым мы и без того больны? На мой взгляд, это мыслимо только в том случае, если бескомпромиссность будет проявляться не только в критичности, будь-то к власти, культуре или чему-то еще, но и в альтернативной проектной конструктивности.
Такая конструктивность  не может сводиться к бесконечным заявлениям о том, что политическая конкуренция лучше политической монополии, независимое правосудие лучше басманного и хамовнического, свобода СМИ лучше их несвободы, а отсутствие коррупции лучше ее присутствия. Если не будет конкретных проектов реформирования политсистемы, судов, госслужбы,  никакого «одностороннего усиления» не получится.
Наверное, Михаил Афанасьев прав в том, что у старых либеральных консерваторов в данном отношении есть чему поучиться. Но консерватизму в смысле упования на авторитарную власть у них, по-моему, учиться не надо. Альтернативная проектность должна адресоваться обществу. С тем, чтобы оно представляло себе, что такое правовое государство, в котором никогда не жило, каковы его международные институциональные стандарты, и каким именно оно может и должно быть в России.
Однако предрасположенности к такой работе на перспективу в либеральной интеллектуальной среде пока не наблюдается. Установка же на бескомпромиссность, противостоящая «системному либерализму», становится все более привлекательной. Но в том, что она сама по себе приведет к «одностороннему усилению», я не уверен.
Следующий – Денис Викторович Драгунский.

Денис Драгунский (главный редактор журнала «Космополис»):
«Горе тому либералу, который утратил свою идентичность»

У меня нет вопросов и замечаний к докладчику, но есть вопросы и замечания к реальности, которая вокруг нас.  Реальность, в которой мы живем и о которой рассуждаем. Алексей Алексеевич, а вслед за ним и Михаил Афанасьев, говорят, что такие люди, как Тургенев, оказывали на реальность какое-то влияние. Они оказывали его через публику, которая их читала. Но то был все же очень узкий слой, численность которого вряд ли превышала несколько десятков тысяч человек. Это до смешного мало, но, как оказалось, достаточно для того, чтобы как-то изменить или хотя бы модулировать ход социального развития – я имею в виду преобразования Александра II. 
Реформаторский дискурс сыграл тогда свою роль. Дискурс, вопреки мнению Михаила Николаевича Афанасьева,  – это ведь  не только слова, не только разговоры. Дискурс, а точнее,  дискурсивные практики – это способ рационального (или наоборот, иррационального) действия.
Эмиль Паин предлагает отделить культуру от социальной среды и рассматривать их порознь. Вот это, мол, культура (дискурс интеллектуалов), а это – общество. Но ведь то и другое отдельно не существуют. Культура – это всегда какое-то социальное действие, поэтому дискурс в любом случае включает в себя  распространение каких-то идей. Вопрос же в том, почему дискурс замечательных отечественных деятелей, перечисленных Кара-Мурзой и Афанасьевым, становится бессильным, когда на исторической сцене оказываются не десятки тысяч, а десятки миллионов людей.
Почему в России до сих пор побеждает не либерально-консервативный, а совсем другой синтез? Почему с распространением печатного слова, когда совокупный разовый тираж главных российских газет составлял уже полторы сотни тысяч экземпляров, их страницы заполнялись, в основном, не авторами тургеневского склада, а пропагандистами совсем других идей, отнюдь не либеральных? Почему?
Восторжествовал не негативный синтез, а продуктивный синтез большевистского толка. Или, называя вещи своими именами, восторжествовала самая обыкновенная  реакционная чернуха. Потому что позитивный синтез возникал и распространялся в очень тонком слое. И как только этот слой общественно активных людей стал существенно расширяться, включились совершенно другие механизмы. Механизмы массовой консолидации, механизмы примитивизации.
Вот и сейчас то, к чему призывает докладчик, может быть услышано лишь немногими. Широкая социальная среда, соглашусь с Паиным, к таким идеям по-прежнему не восприимчива. И что в такой ситуации делать либералам?
Думаю, что Алексей Платонович Давыдов прав насчет бескомпромиссности. Недавно в «Новой газете» Юлия Латынина очень точно сформулировала: «Горе той цивилизации, которая вместо того, чтобы объяснить дикарю, что он дикарь, начинает перед ним заискивать и извиняться». Горе тому либералу, который утратил свою идентичность и  свою бескомпромиссность как либерал.
Да, существует массовая Россия и Россия либеральная. Россия массовой консолидации и Россия либерального синтеза. И мы должны, насколько возможно, расширять пространство либеральной России. Или, как выразился Алексей Платонович, должны «односторонне усиливаться».

Игорь Клямкин:
Предварительно подумав о том, как это можно сделать. Одной бескомпромиссности здесь маловато…

Денис Драгунский:
Да, конечно. Но от нас, к сожалению, зависит не все.
Почему все так хорошо получилось в Европе и так плохо до сих пор получается у нас? Потому что в Европе относительная  аграрная перенаселённость началась в ХIУ веке, а в России -  в 80-е годы  века ХIХ-го, причем только в европейской части. Нас еще  аграрное перенаселение по-настоящему так и не коснулось,  и пока оно не произойдет, мы так и будем мучиться со своей  модернизацией. Пока у нас земельный ресурс будет такой большой, как сейчас, мы будем иметь то, что имеем. Тут срабатывает чистая геополитика, хотя это и обидно.

Игорь Клямкин:
Не понимаю, что имеется в виду. В начале ХХ века аграрное перенаселение в России достигло громадных масштабов в 32 млн. человек. Столыпину не удалось решить эту проблему посредством переселений в Сибирь (уехали туда относительно немногие). Потом она решалась в ходе советской урбанизации. А сейчас, когда она уже случилась, какое может быть аграрное перенаселение? Но обсуждать мы это сейчас не будем – от нашей темы это совсем уж  далеко.

Денис Драгунский:
Столыпин переселял крестьян, потому что было куда, были свободные земельные пространства. И сейчас их немало...

Игорь Клямкин:
Кажется, понял. Свободной земли много, ее стремятся сохранять, а потому геополитические соображения доминируют над соображениями, касающимися модернизации. Но аграрного перенаселения уже никак не получится. Разве что с помощью китайцев…

Алексей Давыдов:
Я хочу отреагировать на то, что Денис Викторович сказал о чернухе, о той мути, которая заполняет телевизионные экраны, страницы книг и журналов. Как к этому относиться? Хорошо это или плохо? Если мы озабочены утверждением в стране культуры диалога, то хорошо. Потому что когда сталкиваются  противоположности, то готовой альтернативы такому столкновению нет. Где искать ее?  В той самой мути, больше негде.
Она приходит из тех темных, придонных слоев культуры, которые веками по известным причинам не проветривались и были лишены права голоса. А теперь стало можно говорить. И муть взяла слово. Слово матерное, пьяное, наркотическое, жестокое, преступное, разрушающее, безграмотное, скандальное, но подкупающее своей искренностью. В этой искренности и надо искать альтернативу. Надо научиться отличать запах цветов от вони выгребной ямы.
Муть – это не кто-то вне нас, это и мы с вами. Она – подлинная, а не придуманная Россия. Россия, начавшая говорить о себе вслух и уже тем самым делающая заявку на диалог внутри  себя. Заявка - это, конечно, еще не диалог. Это – преддиалог. Но без него неоткуда будет взяться и диалогу.

Игорь Клямкин:
Спорное, по-моему, суждение. Чернуха (по Драгунскому) или муть (по Давыдову) с правом голоса – это «война дискурсов», ставшая тотальной. А тотальная «война дискурсов» - это, на мой взгляд, не преддиалог, а предунификация. Или, если угодно,  предтоталитаризм. Искренность – условие диалога, но не всякая искренность диалогоспособна.
Следующий -  Вадим Михайлович Межуев.

Вадим Межуев:
«Либеральный консерватизм – это, на мой взгляд, такой же оксиморон, как и космополитический национализм»
Все без исключения выступавшие хвалили доклад Алексея Алексеевича, который и мне показался интересным, и почти единодушно критиковали мой доклад на прошлом семинаре, хотя оба доклада примерно на одну и ту же тему – с той лишь разницей, что мы по-разному трактуем идею, которой должна руководствоваться Россия в своем цивилизационном развитии. Похоже, многим здесь чужда «русская идея» в ее интерпретации  философами и многими деятелями культуры дореволюционной России, и близка идея либерального консерватизма, которую, по мнению докладчика, наиболее ярко  представлял … Иван Сергеевич Тургенев. Замечательный, конечно,  писатель, ничего не скажешь, но насколько в своем представлении о приемлемой для России идее он превосходил всех остальных?
Либеральный консерватизм, на мой взгляд, - такой же оксиморон, как и космополитический национализм. Не могу понять, как можно примирить либерализм с русским консерватизмом в лице охранителей имперской и самодержавной России. Такой либерализм в лучшем случае может временно смягчить деспотизм власти, но никогда не одержит над ним окончательной победы.
Насколько я понял докладчика, он ратует за диалог нашей просвещенной элиты - прежде всего, естественно, в лице либералов - с нынешней властью. В  качестве примера он указывает на Вольтера, пытавшегося в свое время просвещать монархов по части соблюдения ими человеческих и всяких иных прав. Ну, и к чему привел этот диалог? Во Франции, как известно, он не смог предотвратить революции, а в России диалог власти с просветителями под впечатлением от той же революции был прерван в самом начале – еще в период царствования Екатерины II. Россия, в конечном счете, тоже не избежала революции. Если бы диалог с властью был, действительно, эффективным средством в борьбе с деспотизмом и авторитаризмом, мировая история, как я уже говорил, развивалась бы по совершенно другому сценарию.
Чем же может быть либерализм в условиях современной России?

Игорь Клямкин:
Докладчик дает свой ответ на этот вопрос. Либерализм, по его мнению, может и должен занять культурное и политическое пространство между охранителями и радикалами, отодвинув на общественную периферию «войну дискурсов»…

Вадим Межуев:
Для этого либерализм должен сначала победить политически. Но таким способом, какой предлагает Кара-Мурза, победить нельзя, как нельзя было победить и посредством «перехода от плана к рынку», о чем наши либералы с властью два десятилетия назад сумели договориться. 
Целью  либерализма во все времена, как я понимаю, является  переход не к рынку, который возник задолго до либерализма, и, тем более, не к капитализму, а к правовому государству. Он стремится ввести экономический процесс в правовое русло, т.е. придать ему цивилизованную форму. Современную Америку в этом смысле создавали не экономисты и финансисты, как принято думать, а юристы, написавшие Конституцию. Они и сформировали то правовое пространство, внутри которого  зародился и быстро набрал силу американский капитализм.
Точно так же и институт частной собственности возникает в результате не либеральных реформ, а объективных экономических процессов. Либерализм лишь придает этому институту законную, правовую форму, гарантируя каждому не частную собственность, а только право на нее. А саму собственность в условиях либерального устройства государственной власти можно приобрести (и тем самым реализовать свое право на нее) только на рынке, в результате собственной предпринимательской активности. Частная собственность, создаваемая сверху, с использованием административного ресурса, т.е. посредством не рынка, а государства, ничем не отличается от той, которая традиционно существовала в царской России, наделявшей служилых дворян землей и крестьянами. Такая собственность никогда не приведет к капитализму, а государство, как ее источник, никогда не будет правовым и, следовательно, либеральным.
Либералы в моем представлении – это люди с развитым правосознанием, решающие задачу перевода всей системы государственного управления в конституционно-правовое пространство. Либерализм есть в первую очередь «юридическое мировоззрение», главной ценностью которого является экономическая и политическая свобода, обеспечиваемая правовыми средствами. Он всегда был силен именно своей связью с правом, которое, по определению академика В.С.Нерсесянца,  есть «математика свободы».
В противоположность такому пониманию либерализма мы почему-то отождествили его с рыночной экономикой и капитализмом (как до того социализм – с этатизмом), т.е.  не с политико-правовой, а, прежде всего, с экономической теорией. В качестве главных специалистов по либерализму у нас выступают преимущественно экономисты, тогда как большинство практикующих юристов в правоохранительных органах (все эти прокуроры, следователи, судьи) позиционируют себя, скорее, в качестве не либералов, а консерваторов, стоящих на страже существующих и далеко не либеральных порядков. И хотя во главе государства сегодня вроде бы находятся люди с юридическим образованием, качество этого образования, видимо, имеет мало общего с подлинным правосознанием и правосудием.

Игорь Клямкин:
Значит, и диалог, который предлагает Кара-Мурза, должен быть именно о праве?

Вадим Межуев:
Да, но в докладе об этом ничего не говорится. И, возможно,  не случайно.
Недооценка права -  традиционная черта русской интеллигенции и в какой-то мере всей русской культуры. В подтверждение этого сошлюсь на статью выдающегося русского правоведа Б.А.Кистяковского «В защиту права (Интеллигенция и правосознание)», опубликованную более ста лет назад в знаменитом сборнике «Вехи». Среди многих обвинений в адрес  интеллигенции, выдвинутых авторами этого сборника, в данной статье особо выделяется крайне низкий уровень ее правосознания, недооценка и даже принижение ею роли и  значения права в культурном обиходе русского человека. «…Русская интеллигенция, - писал Кистяковский, - никогда не уважала права, никогда не видела в нем ценности; из всех культурных ценностей право находилось у нее в наибольшем загоне. При таких условиях у нашей интеллигенции не могло создаться и прочного правосознания, напротив, последнее стоит на крайне низком уровне развития». Подобное отношение к праву, по его мнению, является результатом «отсутствия какого бы то ни было правового порядка в повседневной жизни русского народа».
Пренебрежение правом свойственно не только нашей интеллигенции, но в равной мере и остальным слоям российского общества, включая тех, кому, казалось бы, по самой их функции предписано стоять на страже закона и правопорядка – государственным и судейским чиновникам. Произвол и беззаконие в системе государственного управления и судебной деятельности – исконная беда России. Но интеллигенция несет за это особую ответственность, поскольку, будучи мыслящей частью общества, так и не смогла внедрить в его сознание представление о первостепенной значимости права в общественной жизни, ничем не уступающей по своей культурной ценности религии, морали, искусству и науке.
Казалось бы, никто у нас на словах не сомневается в необходимости правопорядка, но в бесконечных рассуждениях о современной России вопросы права и правосознания, если и затрагиваются, то в самую последнюю очередь. Русская культура, как бы высоко ее ни ставить, так и не смогла выработать противоядия от правового нигилизма, оборачивающегося на практике правовым беспределом. А что не стало органической частью национальной культуры, не имеет шанса и на превращение в юридически закрепленную норму общественной и государственной жизни.
В чем причина равнодушия нашей культуры даже в ее лучших образцах к вопросам правового устроения жизни? Прежде всего, конечно, в том, что гражданское общество не стало для нас повседневной реальностью, не втянуло в себя основную массу населения. В категориях права мыслит ведь тот, кто осознал себя гражданином, наделенным неотъемлемыми от его личности человеческими правами и свободами. А много ли у нас сегодня таких?
Некрасовское «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» пока так и остается пожеланием: поэтов у нас и сейчас больше, чем граждан. И далеко не все наши поэты, т.е. в широком смысле деятели культуры, осознают себя гражданами, предпочитая строить свои отношения с государством на традиционной основе признания любой власти в обмен на ее высочайшее покровительство. Что уж говорить об остальных.
Становление правосознания, не терпящего какого-либо нарушения человеческих и гражданских прав личности, и должно, по моему мнению, стать главным делом современных российских либералов. Именно этой целью должно определяться содержание  их диалога не просто с властью, но со всем обществом. Пока оно в большинстве своем не прониклось идеей права – независимо от того, как относится к этой идее сама власть, - нельзя ждать каких-либо серьезных изменений и в  государственной сфере. А победа идеи права в общественном сознании, до того равнодушного к этой идее, может быть квалифицирована как победа не консервативного, а именно революционного либерализма. Она будет равнозначна настоящему революционному перевороту в духовной и политической жизни страны.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Вадим Михайлович. Мне остается лишь заметить, что «русская идея», которую вы отстаивали на предыдущем семинаре, идее права противостояла. Из вашего  выступления я делаю вывод, что приоритетной для сегодняшней России вы считаете все же вторую идею, а не первую. Если так, то спешу выразить свою с вами солидарность. Может быть, и в самом деле идеи права и законности способны стать основанием для общественного диалога. Эти идеи, судя по данным социологических опросов, разделяются сегодня подавляющим большинством россиян, хотя и интерпретируются не всегда одинаково.
Игорь Григорьевич, ваша очередь.

Игорь Яковенко:
«В России культуру диалога можно наблюдать только в академическом сообществе, которая возникла там не благодаря, а вопреки традиционной русской культуре»

Я начну тривиально, солидаризуясь с общим пафосом и задачей, которую ставит докладчик. Диалог, разумеется, необходим. Однако меня настораживает, что  в  докладе нарушается  общеисторическая  перспектива.
Положение, согласно которому  плюрализм и конкуренция идей есть неустранимые свойства  цивилизованного сообщества, можно принять, но только в самом общем смысле. Да, эйдос цивилизации, идея цивилизации предполагает плюрализм и диалог. Но если  мы обратимся к исторической конкретике, то придется признать, что, при всей справедливости данного тезиса, в нем еще не вся правда.
Когда, скажем, в 414 году христианские фанатики, ведомые святым  Кириллом Александрийским, расправились со знаменитым ученым,  язычницей Гиппатией, то это тоже была особая форма диалога, сложно соотносимая с  плюрализмом и терпимостью. С Гиппатии сорвали одежду, заживо содрали кожу, а тело сожгли. А ведь Римская Александрия была эталонным примером цивилизованного общества. Мы должны помнить реальную историю европейской цивилизации, когда размышляем о диалоге, как культурном феномене.  
Плюрализм, толерантность, терпимость в пространстве идейных движений более или менее характерны для языческого античного общества.  Я говорю «более или менее», потому что был и случай Сократа, которого  по решению суда  заставили выпить кубок  с цикутой. Но то было не культурной нормой, а одним из отклонений от нее. Однако потом появляется монотеизм, рождается  великая Идея, принесшая с собой  страх и нетерпимость.
Я стою на том, что самый страшным моментом в истории христианства –  после распятия Спасителя – стал запрещающий языческие культы эдикт императора Феодосия «Да сгинут суеверия» 391 года. Эдикт, который  ознаменовал наступление эпохи насаждения христианства и насильственного искоренения инакомыслия. В тот момент античность кончилась,  наступило Средневековье. И дело тут не в христианстве как таковом, ислам в данном отношении ничем от него не отличается: хотя секты в нем легализованы самим Пророком, по отношению к инаковерующим ислам нетерпим. Дело в специфике монотеизма. Разные боги – разные мнения. Один Бог – одно истолкование. Все остальное –  ереси и языческие суеверия.
Европа  пришла к утверждению толерантности лишь с победой секуляризации. А пока была жива доминировавшая христианская доктрина, царствовала  нетерпимость.  Вся полемика  разворачивалась в  догматически обозначенном пространстве. Причем такая полемика включала заверения в верности ортодоксальной позиции и утверждения о том, что  оппонент, напротив,  выпадает из  догматического пространства. Мы – люди старшего поколения – хорошо  помним такие «диалоги»,  поскольку советская реальность была  устроена точно так же.
То, что привлекает докладчика в европейских странах,  рождается там после увядания христианской идеи как объединяющей универсальной истины.  Философия и наука освобождаются от  идеологического контроля и гнета авторитетов, духовная свобода одолевает регламентирующую реакцию.  Это –  итог долгого развития. Для утверждения ценностей плюрализма и  диалога в Европе  потребовались Возрождение, Реформация, Просвещение,  великие буржуазные революции.
Россия же надолго застряла в Средневековье. В сущностном отношении оно заканчивается в ней только с крахом финалистского коммунистического проекта в  августе 1991 года. Причина же такого ее застревания  в том, что ее Средневековье принципиально от европейского отличалось.
 Европа смогла однажды войти в пространство секулярного плюрализма, среди прочего, благодаря тому, что  европейская интеллектуальная традиция унаследовала греческую античность. Традицию, которая полностью не исчезла и в средневековый период. Что такое средневековая университетская  схоластика?  Это гигантская, на века  растянувшаяся  школа рационального сознания, школа диалога и риторики, в которой не только   формировалась элита континента, но складывались традиции, формировалась ментальность.
В  России  ничего подобного  не было.  Если Европа - это христианская доктрина плюс античная интеллектуальная и духовная традиция, то Россия - это христианская доктрина минус  античная традиция. Отсюда и результаты. Я хорошо помню: лет сорок назад  даже выражение «дискуссионный клуб» звучало как ругательство…

Игорь Клямкин: 
Вы, как понимаю, клоните к тому, что в России культура диалога, цивилизованного центризма и либерального консерватизма не имеет корней. То, к чему призывает Кара-Мурза, - это утопия?

Игорь Яковенко:
Я хочу лишь сказать, что исходные суждения, на которые он опирается,  надо вписывать в реальный  исторический контекст. Контекст, который и в Европе очень непростой, а России -  драматически сложный. Я не против тех целей, которые выдвигает Алексей Алексеевич. Но у меня по прочтении его текста остаются вопросы.   Можно ли в России сформировать зрелую культуру диалога не на узком пространстве сообщества интеллектуалов, а в сколько-нибудь  широком слое общества? Почему происходят   примитивизация и обыдливание, о которых  пишет докладчик? Почему уровень мысли и уровень дискуссии катастрофически снижаются, как только массы начинают реально влиять на  культуру?
На путях диалога в России -  устойчивые интеллектуальные практики и мировоззренческие традиции. Традиционная русская культура пронизана манихейским мировидением. Мировидением, в котором Вселенная есть поле вечной битвы двух космических сущностей – Света и Тьмы, между которыми не может быть примирения, не может быть никакого диалога. Эта парадигматика просматривается с Х века, и  она объединяет людей самых разных статусов и субкультур.
Традиция, идущая от античности, принципиально иная. В этой традиции именно диалог – путь  к истине. Если у тебя есть вопрос, говорил Сократ своему собеседнику, то мы  сейчас сядем,  обсудим его  и продвинемся в ходе диалога к пониманию проблемы, которая тебя занимает: что есть   прекрасное, что есть возвышенное… А  в России истину не ищут, она воспринимается  принадлежащей авторитету - духовному, научному, властному. Это –  традиционно восточная позиция.  Для одного носителем истины выступает божий человек – калика перехожий,  для другого – капитан-исправник, для третьего – великий русский писатель. Истина – дар Божий. Она  дается в откровении,  связана с  подвижничеством и харизмой. К носителю истины следует подступать с трепетом душевным и внимать ему с восторгом.
Диалог не заложен в модели нашей культуры как базовая  стратегия, как  естественный способ решения любых  проблем.  Отсюда и  отсутствие культуры диалога. В России  его можно наблюдать лишь в академическом сообществе, в среде интеллектуальной элиты. То есть в субкультуре, которая  возникла не благодаря  традиционному русскому общественному целому, а вопреки ему, в силу необходимости создания европейской  науки и культуры общемирового уровня. Так сложилась  среда, в которой  формировалось все те исторические фигуры, о которых написано в обсуждаемом докладе. 
Для меня, как для цивилизациониста и культуролога очевидно,   что  без культуры диалога  невозможны  ни рыночная экономика,  ни частная собственность, ни нормальная, не сувенирная  демократия.  Движение  в этом направлении можно и необходимо развивать в  субкультуре, адекватной этим задачам, наращивая  пространство людей образованных,  рационально мыслящих,  проникнутых гуманистическими ценностями. Что же касается   внедрения рациональной культуры в широкие слои населения и  приобщения их к диалогу, то  здесь не обойтись без  переструктурирования  всего общества.  Это – разрешимая задача, но она предполагает большую работу, связанную с масштабными и глубокими  преобразованиями. Будет гарантированная частная собственность, будет осознание людьми своих частных интересов, будет потребность искать носителей сходных интересов и вырабатывать  компромиссы с носителями интересов различающихся  – обязательно будет и диалог. А иначе – не будет.
Конечно, есть еще и вопрос, который ставит Эмиль Паин:  а располагаем ли мы  временем,  необходимым  для  таких гигантских преобразований?  Моя позиция простая. Вопрос таймера,  конечно же,  возникает, и  пусть будет то,  что  Бог даст. Но то, что зависит от нас, мы должны делать. В этом я вижу и пафос обсуждаемого доклада. Пафос, который мне близок. 
Мы должны наращивать культуру дискуссий.  Должны работать с детьми,  начиная со школы. Я - университетский  преподаватель. И я вижу, что в своей массе студенты не умеют мыслить. Никто их этому не учил. Надо преподавать логику и риторику. Практики диалога должны пронизывать  весь цикл  образования. Необходимы специальные методики  внедрения рационального поведения в ситуации конфликта. 
Как решаются проблемы в американской семье?  Поругались – садятся, начинают разматывать ситуацию, выявлять ценностные позиции, которые породили конфликт. Ситуация рационализируется. В  России  все совершенно по-другому. Сначала угрозы с обеих сторон, потом легли в постель – помирились. Ситуация снимается, люди учатся обходить конфликт эмпирически, проходя серию стычек и размолвок. Это касается и отношений супругов, и отношений между родителями и детьми. Установка на  осмысленное, рациональное  решение  в культуре отсутствует.
Но если в ней нет модели  диалога как социальной стратегии разрешения конфликтов, то  наша задача – такую модель создавать, предлагая и обкатывая  образцы. На Западе  существует такая реалия, как  школьные советы,  в которых ученики и учителя  совместно  принимают значимые решения по поводу школы. Если не превращать это в пародию на демократические  процедуры и институты, такой совет может быть школой диалога,  социальной  ответственности и демократии.
Понятно, что опасность директивно-казенной дискредитации любой здравой идеи у нас чрезвычайно велика.  В России, где нет ни школы диалога, ни школы демократии, уже почти столетие существует школа создания муляжей демократических институтов.  Но в  наших силах создавать отдельные локусы,  отдельные зоны в которых складывается новое  качество.  Создавать очаги  и выращивать в них новую, выпадающую из российской традиции диковину…

Игорь Клямкин:
Фактически вы переводите в плоскость педагогики идею Алексея Давыдова об «одностороннем усилении»…

Игорь Яковенко:
Да, причем такое усиление невозможно без той конкретной альтернативной проектности в социально-политической сфере, о которой вы говорили, а также проектности педагогической, о которой говорю я.  России необходимы лицеи, необходимо  классическое образование. В противном случае мы обречены работать в узком слое и наблюдать за тем, как ловкие и циничные ребята манипулируют инстинктами  традиционалистской массы.

Игорь Клямкин:
«Остается непонятным, каким культурным и политическим смыслом в идее “либерально-консервативного синтеза” наполняются понятия традиции и почвы»

Спасибо, Игорь Григорьевич. Вы обратили внимание на культурный антипод диалога, каковым выступает монополизация истины. В политике же таким антиподом выступают монополизация власти и политическая культура, этому соответствующая. Культура, которая порождает не только феномен охранительства, но и феномен революционного радикализма, претендующего на замену существующей монополии монополией собственной. Отсюда и «война дискурсов» как война владельцев монополии и претендентов на нее.
Такая война не есть специфически российское явление. Алексей Алексеевич ссылается на Францию, но аналогичных примеров можно привести множество…

Вадим Межуев:
На какую монополию претендовали Вольтер и Руссо?

Игорь Клямкин:
На монополию интеллектуальную, монополию на абсолютную правоту в отношении друг друга. А во времена Французской революции такого рода установка проявилась уже в притязаниях на монополию политическую. И в лице Робеспьера, и в лице Бонапарата, и в лице почти забытого ныне неудачливого заговорщика Гракха Бабефа, намеревавшегося учредить революционную  «диктатуру трудящихся»…
«Война дискурсов» - неизбежный продукт любой монопольной власти. Причем она, война эта, переносится и в стан оппозиционеров, раскалывая их на непримиримо противостоящие друг другу группы и секты и порождая тот самый локализм, ту кликовость, о которых говорил Алексей Давыдов. Локализм – не причина, а следствие, которое можно наблюдать в самых разных культурах. Следствие политического, религиозного или идеологического монополизма, под оболочкой которого установке на диалог и компромисс неоткуда взяться.
Да,  Россия, в отличие от стран Запада, в своем монополизме застряла. Равно как и в «войне дискурсов», ему сопутствующей. Объяснять это застревание можно по-разному. Игорь Григорьевич Яковенко, например, находит объяснение в неоплодотворенности России и русского православия античной традицией. Наверное, в чем-то он прав. Но Эмиль Абрамович Паин, как мы помним, на предыдущих семинарах говорил, что богатое античное наследие не предохранило Италию от вражды ее северных и южных регионов и не способствовало утверждению в их отношениях культуры диалога. Так что и коллега Паин прав тоже. И потому попробуем поискать причину долгожительства российского монополизма не только в отличиях русского христианства от западного, но и в чем-то еще. А именно – в специфических особенностях самого этого монополизма.
Он потому-то и мог выступать в разных идеологических одеждах (православной старомосковской, светской петровской, снова православной николаевско-уваровской, коммунистистическо-атеистичесой), что его природа изначально определялась не столько идеологическими, сколько другими (точнее, другим) факторами. Перефразируя фон Клаузевица, считавшего войну продолжением политики другими средствами, можно сказать, что в России политика была продолжением войны другими средствами. Политическая монополия утвердилась в ней, как милитаристская, т.е. как монополия, уподобившая организацию мирной повседневности организации военной, о чем я на предыдущих семинарах говорил неоднократно.
Естественно, что при таком способе социального устроения установка на диалог в культуре формироваться не могла. Когда государство выстраивается по модели большой армии, оппонирование ее руководству может интерпретироваться только как предательство, как военная измена. Когда же это руководство под воздействием тех или иных вызовов начинает милитаризацию ослаблять (скажем, освободив дворян от обязательной службы), выясняется, что к иной, невоенной организации и общественной консолидации ни элиты, ни население не готовы. Что никакого иного представления об общем интересе, кроме военного, в их сознании нет.
И какой же при таких обстоятельствах может быть оппозиция власти, неизбежно возникающая после ослабления милитаристского обруча? Она, чтобы претендовать на успех, должна противопоставить сохраняющейся политической монополии свою собственную военную силу и военную организацию. Это и пытались сделать сначала декабристы, потом народовольцы, потом  социалисты-революционеры. И когда мы сравниваем Россию с Францией и другими западными странами, не будем забывать, что там ничего похожего не было, как не было, кстати, и чреды военных дворцовых переворотов ради замены одного персонификатора монополии другим, продолжавшейся в послепетровской России до начала ХIХ века.
Не было там и аналогов большевиков, тоже пришедших к власти благодаря организованному ими военному перевороту. Но – не ради смены конкретного монополиста, а ради насаждения нового  типа монополии в виде собственной военной диктатуры, ставшей возможной благодаря запросу на альтернативную милитаризацию со стороны большинства населения. Об этом я тоже говорил на предыдущих семинарах и повторяться не буду.
В данном историческом и культурном контексте и следовало бы, на мой взгляд, рассматривать деятельность и судьбы людей тургеневского типа. Они противостояли не просто «войне дискурсов». Они противостояли доминировавшей  милитаристской культуре, того, быть может, не сознавая, так как это стало проясняться только после начала советского эксперимента. И этим людям действительно удалось создать субкультуру диалога, «войне дискурсов» альтернативную. Поэтому когда Алексей Алексеевич призывает восстанавливать с ней преемственную связь и на нее опираться, то такой призыв остается лишь безоговорочно поддержать. Однако…
Однако к идее либерально-консервативного синтеза стоило бы, как мне кажется, отнестись не столь однозначно. Я имею в виду ее оценку и в конкретно историческом контексте пореформенной России ХIХ-го – начала ХХ веков, и как образца мышления и поведения для либералов нынешних. Во всяком случае, некоторые вещи желательно бы прояснить.
Из доклада, к сожалению, не ясно, в чем именно заключалось содержание либерально-консервативного тургеневского синтеза. Констатации типа того, что люди тургеневского склада соединяли традицию и новацию, а либеральную идею сочетали с почвенностью, это не проясняют. И, прежде всего, остается непонятным, каким культурным и политическим смыслом наполняли они (и наполняет автор доклада) понятия традиции и почвы. В чем именно, говоря иначе, заключается их консерватизм?
Если бы речь шла о славянофилах, народниках или эсерах, даже о Чернышевском с Герценом, то такой вопрос не возникал бы. Все те, кто предлагал соединить идею прогресса, как бы они ее ни понимали, с идеей сохранения крестьянской общины, в определенном смысле были консерваторами. Большевики, кстати, тоже. И не только потому, что приватизировали, придя к власти, эсеровскую аграрную программу, составленную из наказов крестьян, но и потому, что опирались на глубоко укорененную в народной ментальности враждебность ко всем прежним государственным институтам и ассоциируемым с ними социальным группам, ко всем «господам». А в чем консерватизм и почвенность либерал-консерваторов?

Алексей Давыдов:
Докладчик и поддержавший его Михаил Афанасьев говорили о земстве…

Игорь Клямкин:
Земство было замечательным институтом, много сделавшим для страны и ее населения. Но насколько важная роль отводилась ему в народной культуре? Трудовики, представлявшие крестьян в Государственной думе, - они ведь не о земстве там говорили, а об отмене частной помещичьей собственности на землю и сохранении общины, которую начал демонтировать Столыпин и которому  в списке либерал-консерваторов, составленным Афанасьевым, тоже нашлось место. И на выборах в Учредительное собрание «почвенная» Россия тоже, как известно, проголосовала не за политических наследников Тургенева. Деревня проголосовала, в основном, за эсеров, а город -  за большевиков.
Я говорю обо всем этом потому, что доклад Алексея Алексеевича можно истолковать в том смысле, в каком истолковал его Вадим Межуев. А именно, что под либерал-консерватизмом докладчик понимает предрасположенность либералов к диалогу с авторитарной властью. Не думаю, что Алексей Алексеевич с такой трактовкой согласится. Но в таком случае ему придется разъяснить, что именно в его тексте подразумевается под консерватизмом и почвенностью. Ну, а если согласится, то это будет, пользуясь сравнением Алексея Давыдова, равносильно призыву к диалогу комара с супертяжеловесом. Или, говоря иначе, к диалогу с политическим монополистом, который диалогоспособен только на своей территории, т.е. при условии признания за ним права на монополию.
В общем виде мне постановка проблемы, предложенная докладчиком, импонирует. «Война дискурсов» - это плохо, диалог – это хорошо. Для продвижения от войны к диалогу любой опыт такого продвижения - и отечественный, и зарубежный - может быть полезен. Правда, в изложении Алексеем Алексеевичем французского опыта мне не хватает конкретности. Хотелось бы знать о том, что именно делали французские интеллектуалы для примирения дискурсов. В докладе представлен результат их деятельности, а не процесс его достижения. Поэтому не очень понятно, какие уроки мы могли бы из этого опыта для себя извлечь.

Впрочем, в России я сегодня решения задачи, поставленной в докладе, не вижу. Организовав и проведя в Интернете две широкомасштабные дискуссии, в которых участвовали десятки экспертов разной идеологической ориентации (в том числе, и три участника нашего семинара), я пришле к выводу, что для продуктивного диалога в Российской интеллектуальной среде отсутсвует общее ценностное основание. И все же, если проблему не ставить, то решения и не будет. Но ставить ее - согласен с Вадимом Межуевым - нужно не перед властью, опирающейся на муть-чернуху и ее поощряющую, а перед той частью общества, которая мути-чернухе культурно противостоит. Так я понимаю давыдовское «одностороннее усиление».
Завершить нашу дискуссию, как всегда, предлагаю докладчику.

Алексей Кара-Мурза:
«Свою задачу, как историка и политолога, я вижу в том, чтобы воссоздать историю либерально-консервативного проекта в России».
Хочу поблагодарить всех за участие в обсуждении моего доклада и отреагировать на некоторые выступления. Повторю: Иван Сергеевич Тургенев мне интересен как тип «русского европейца», который практически превратил политику в часть культуры – политическую культуру. Его политическая позиция органично проросла из его самоощущения в культуре. Напомню, что он был энциклопедически образованным человеком, получившим классическое образование и одно время хотевшим посвятить себя философии. Тургенев – это и есть воплощение либерально-консервативного синтеза, т.е. европейскости и русской почвенности одновременно.
Некоторые участники дискуссии сделали акцент на том, что либерально-консервативный синтез – это, мол,  диалог либералов с консервативной властью с целью получения приемлемого позитивного результата. Но моя главная мысль все-таки иная: встреча и последующий синтез традиции и искомой новации происходят в мировосприятии индивидуального русского человека, это внутреннее самоощущение. Только люди такого склада способны сделать позитивное дело в России.
Конечно, есть еще и серьезный вопрос о том, насколько этот либерально-консервативный тип личности способен стать «массовым» в России. Я полагаю, что только он и имеет шансы стать «массовым» - в отличие, например, от либерал-радикалов, которые будут непременно отторгнуты русской традицией. Тем более, что  они и сами себя от нее отлучают.
Людей либерально-консервативного склада было много в России, и считать их «маргиналами» просто нелепо. Недавно мы отмечали столетие со дня кончины Василия Андреевича Караулова – христианского теоретика, православного человека и одновременно либерала, члена ЦК кадетской партии, главного спикера либералов по вероисповедным вопросам в Государственной думе. Когда он в 1910 году скончался, за его гробом на Волковское кладбище Петербурга шло 100 тысяч человек. Умершего незадолго до этого Сергея Андреевича Муромцева хоронила, как мы знаем, вся мыслящая Москва. Какие же это  «маргиналы»?
Другое дело, что сейчас Россия редко порождает такие синтетические фигуры. Думаю, что  во многом из-за незнания и непонимания собственной истории. «Война дискурсов», «тупой упор реакции и революции», о чем  сто лет назад говорил либерал-консерватор Петр Бернгардович Струве, продолжают, к несчастью,  иметь место.
Свою задачу, как историка и политолога, я вижу в том, чтобы воссоздать историю либерал-консервативного проекта в России. Этот альтернативный проект имел серьезные шансы на реализацию  в начале ХХ века. После реформ Александра II, несмотря на попятные действия двух последних русских императоров, в России сосуществовали две политических субкультуры, которые иногда называют «опричной» (господствующей) и «земской» (либерально-оппозиционной). Их, кстати, во многом формировали два типа административно-политической карьеры в России – «по назначению» и «по выборам». Вторая, либеральная субкультура настолько усилилась в начале прошлого столетия, что в некоторых регионах России (не только и подчас не столько в столицах) она начала переигрывать своего традиционалистского конкурента.
Большое число уездных и даже губернских земских собраний и управ были «захвачены» либералами-земцами. Когда я езжу с лекциями по регионам, люди с удивлением  узнают, что, оказывается, в Воронеже или Томске на посту городского головы в 1904-1906 годах успешно работали либералы, активные члены кадетской партии (в данных конкретных случаях - замечательные люди Петр Ростовцев и Алексей Макушин). Именно при либералах городское хозяйство русских городов пережило небывалый подъем – мостились улицы, проводилось электричество, строились школы и больницы. Причина одна: земская субкультура «по избранию» выводила наверх лучших, которые тщательнейшим образом отчитывались перед избирателями.
Вот вам и ответ на вопрос о том, можно ли в России победить коррупцию, и могут ли либералы быть избранными на высокие посты народом России. Могут и непременно будут избраны, если это будут люди калибра Муромцева, Караулова, Макушина или Ростовцева. Повторяю, все это были люди «земского типа» - либерально-консервативные по своему умонастроению.
Мой доклад был написан, чтобы попытаться в очередной раз доказать уже высказывавшуюся  мной на семинаре мысль: в России  сосуществуют и борются европейская культура и антиевропейская власть. Та власть, которую некоторые радикальные «западники» иногда принимают за самобытную русскую культуру. Эту власть нужно и можно окультурить, т.е. европеизировать. Шансы для этого есть, что  я и  доказываю, проводя аналогию между Тургеневым и Вольтером.
Вольтер, как известно, поехал учиться в Англию у либерала Локка, и когда он вернулся, его обвинили в шпионаже в пользу Англии и посадили в тюрьму.  Французский англоман, т.е. «западник», Вольтер тогда считал, что настоящая политика, осмысленная и культурная, есть только в Англии. А во Франции правит, по его выражению, «гадина». Но эта вольтеровская критика за счет прививки европейского рационализма начала что-то менять и во Франции.
Да, никакого диалога вольтеровского либерализма с демократизмом Руссо не случилось бы, если бы не цепочка революционных событий, обеспечивших давление снизу. Удастся ли в России обойтись без больших потрясений? Я в этом не уверен. Пока либералы оказывались в ней  у власти в результате национальных катастроф. Поражения в первых антинаполеоновских войнах – востребованы конституционные проекты Сперанского (потом его выкидывают за ненадобностью). Поражение в Крымской войне – начинаются александровские реформы. Поражение в Японской войне и революция – власть идет на созыв Думы и Конституцию. Но многое все же зависит в России и от самих либералов. От создания и развития просвещенной «либеральной среды» и собственной, русско-европейской по характеру «субкультуры», которая, несомненно, выдвинет новых лидеров.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Алексей Алексеевич. В следующий раз обсудим доклад Игоря Григорьевича Яковенко «Русская репрессивная культура и модернизация».

ХХХ
Примечания к докладу А.Кара-Мурзы


1) См., напр.,  Van Dijk T. Ideology. A Multidisciplinary Approach. London, 1998.
2) Подробнее об этом см.: Кара-Мурза А.А. «Новое варварство» как проблема российской цивилизации». М., 1995, с.156-157.
3) Voltaire. Oeuvres completes. Paris, 1877-1886, vol. LXXX,  № 16442. P.168.
4) Киреевский И.В. В ответ А.С.Хомякову. // Киреевский И.В. Полн. собр. соч. М., 1911. С.110.
5) Степун Ф.А. Мысли о России. //«Новый мир», 1991, № 6. С.228.
6) Там же.
7) Тургенев И.С. Вместо вступления.  //Тургенев И.С. Литературные и житейские воспоминания. Л., 1934. С.5.  
8) К моменту начала распространения «адреса» освобождение крестьян от крепостной зависимости считалось делом решенным.
9) Тургенев И.С. Письма в восемнадцати томах. М., 1987, т.4. С.100-105.
10) Там же.
11) Тургенев И.С. По поводу «Отцов и детей» //Тургенев  И.С. Полн. собр. соч. М., 1983, т.6. С.20. 
12) Там же. С.25.
13) Там же.
14) Там же.
15) Там же. С.6.

 

 

 

 

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика