Просим внимания! Вы находитесь на страницах архивной версии сайта. Перейти на новый сайт >>

Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Православная церковь и модернизация России: вызовы XXI века

04.03.2010
Этой теме был посвящен очередной Круглый стол в Фонде «Либеральная миссия». Экспертам предлагался для обсуждения ряд вопросов. Например: что надо понимать под «симфонией» православной церкви и современного российского государства? Как соотносятся церковь и экономика, идеал и практика, легальное и теневое? Стимулом или тормозом экономического развития выступает православная ментальность? Какие ценности, нормы, представления о реальности транслируются верующим? Каковы взаимоотношения православной церкви и современной российской культуры? В дискуссии приняли участие священнослужители Георгий Кочетков и Владимир Федоров, а также историки, философы, экономисты, социологи, культурологи - Елена Волкова, Николай Ефремов, Мария Ефремова, Борис Кнорре, Татьяна Коваль, Александр Копировский, Лев Регельсон, Наталья Тихонова, Сергей Филатов, Евгений Ясин. Вела дискуссию кандидат исторических наук, доцент МГУ Ирина Карацуба.

Ирина КАРАЦУБА:

Дорогие коллеги, честные отцы, здравствуйте. Спасибо, что вы сегодня к нам пришли. Я хотела бы сказать два слова вступительных, ради чего мы сегодня собрались и что нас ждет в дальнейшем. Тему нашего такого сегодняшнего Круглого стола (надеюсь, без острых углов) мы сформулировали максимально широко: «Православие и модернизация России: вызовы XXI века». В конце мая нас ждет международный симпозиум в Высшей школе экономики с приездом ведущих западных культурологов по теме «Culture, culturalchangeandeconomy». «Культура, культурная динамика и экономика». И там будет работать специальная секция, посвященная религии и развитию, «Роль религии в глобальном развитии». Будут докладчики по всем ведущим мировым религиям, в том числе и по православию. Того или тех, кто будет отвечать за православие, предстоит еще определить.

Вот поэтому сегодня мы начинаем как бы череду мероприятий, в ходе которых  станет яснее, кто и о чем будет говорить на этом симпозиуме. Очевидно, что будет еще как минимум один такой Круглый стол, а может быть, и два. Наша сегодняшняя повестка очень широкая, даже, я бы сказала, чересчур широкая. Такой очень крупноячеистый бредень. Но мы решили его закинуть, для того чтобы каждому из здесь присутствующих было что сказать и поразмышлять, с упором на перспективы модернизации православия (сегодня у нас в стране самое актуальное слово -  «модернизация»). Как вам видится роль православной религии, православной веры, православного народа, православной ментальности  в процессе модернизации, обновления? И поскольку дело происходит в Высшей школе экономике, какое влияние все это оказывает на развитие экономики, какой тут есть опыт? Или, как в советские времена говорили, итоги и задачи. Что вы, как эксперты, как практики, потому что здесь собраны и исследователи, и те, кто  непосредственно внутри церкви занимается очень непростым делом обновления, что вы можете сказать по этому поводу.

Сейчас хотелось бы послушать дорогих коллег. Пожалуйста! Лев Львович Регельсон – известный церковный деятель, в прошлом диссидент, автор классической книги «Трагедия русской церкви».

 

Лев РЕГЕЛЬСОН (историк русской церкви): 

«Говоря о сегодняшней русской православной церкви, нужно четко разделять слова и дела ее руководителей». 

Когда в 1945 году лидер Катакомбной церкви, владыка Афанасий Сахаров,  призвал своих последователей посещать богослужения в храмах Московской патриархии, он сопроводил свой призыв такими словами: «Слова их слушайте, а по делам их не поступайте». Обличительный смысл этой формулировки становится очевиден, если вспомнить, что это – повторение слов Иисуса Христа, обращенных к фарисеям.

Говоря о сегодняшней русской православной церкви, нужно тоже четко разделять слова и дела ее руководителей.  Сами по себе слова, независимо от дел, тоже очень важны, особенно у нас в России, и я хочу пять минут поговорить именно об этом.  Наиболее интересно для нас то, что связано с нашим новым предстоятелем. Возьмем два важнейших документа, принятые по его инициативе: 2000-й год - «Социальная доктрина русской церкви», и  2004-й год - тоже своего рода декларация, но уже от имени  Русского народного собора.

Что касается социальной доктрины, это интересный документ, хотя о нем мало кто знает. Он, прежде всего, служит подчеркнутой антитезой Декларации митрополита Сергия 1927-го года, которая провозгласила полную зависимость церкви от государства. Здесь, наоборот, провозглашена не только независимость церкви от государства, но и духовный  приоритет церкви перед государством. Говорится о том, что церковь учреждена непосредственно Богом, и о том, что деятельность государства подлежит нравственной оценке со стороны церкви. В документе бегло дана оценка разных типов власти, очень прохладно и вскользь о демократии, коротко, но доброжелательно о монархии, с пафосом о «симфонии» церкви и государства. Высказаны даже какие-то намеки на возможность гражданского неповиновения, если государство будет вести себя неправильно, с точки зрения божественных заповедей. Были тогда отклики на этот документ в прессе, в основном с выражением недоумения: «что бы это значило?»  Я здесь выделю два аспекта. Во-первых, это декларативное отмежевание от  «сергианства» в связи с предстоящим объединением с зарубежной церковью. Во-вторых, документ содержал в себе скрытый призыв к украинской части русской церкви - о сопротивлении антимосковской церковной политике Виктора Ющенко, стремившегося объединить украинское православие под главенством Вселенского Патриарха. Надо признать, что митрополит Кирилл, возглавлявший тогда церковное «министерство иностранных дел» (отдел внешних связей), проявил себя весьма умелым политиком, так как обе цели на том этапе были достигнуты. Официальное объединение с РПЦЗ (кстати, по личной инициативе Путина) состоялось в 2007 году, тогда как энергичные усилия Ющенко потерпели крах - сам константинопольский патриарх, трезво оценив ситуацию, отказался принять под свой омофор украинскую церковь.

Теперь обратим внимание на второй документ, принятый в 2004 году, от имени  Русского народного собора, председателем которого являлся все тот же митрополит Кирилл. Самое интересное здесь - это провозглашение принципов предпринимательской этики.  Мне кажется, этот документ достоин большего внимания, чем ему уделяют. Он был освещен, да и то слабо, только в церковной прессе, хотя его содержание актуально для всего общества.

В документе собора по десяти заповедям рассмотрено, как можно было бы «облагородить» принципы свободного предпринимательства. Здесь явно взята на вооружение традиция «старообрядческого капитализма». Цель - сделать частное предпринимательство более приемлемым для массового русского сознания, которое его, как известно, пока что отторгает, во всяком случае,  в той идеологической аранжировке, в которой обычно его у нас преподносят, в  индивидуалистическом западном варианте. В старообрядческом обосновании предпринимательства акценты были расставлены несколько иначе. Я только один приведу известный лозунг:  «Выше всего прибыль. Но честь выше прибыли». Вот один из базовых принципов старообрядчества, который  в этом послании провозглашен. Это представляет, как мне кажется, большой интерес… Так, колокольчик еще не звонит, нет?

 

Ирина КАРАЦУБА: 

Нет- нет. У вас десять минут еще.

 

Лев РЕГЕЛЬСОН: 

Тогда я могу чуть подробней поговорить о том, какова риторика Кирилла в течение последнего года, когда он уже говорит с высоты патриаршего престола. Здесь прозвучали, конечно, прежние мотивы, но к ним добавились и какие-то совсем новые. Прежде всего, он уже на второй или третий день его интронизации сделал публичное заявление стратегического характера о принципах отношения церкви и государства… Это было незабываемое впечатление, когда он стоял рядом с президентом Медведевым и говорил о «симфонии» церкви и государства. Глаза нашего президента, и без того круглые, тут уже совсем округлились. Медведев на него воззрился с искренним изумлением: он, конечно, знает, что такое симфония Чайковского, а про «симфонию церкви с государством», возможно, первый раз в жизни услышал.

В ответ на этот немой вопрос патриарх объяснил,  что это византийский принцип полного слияния и взаимодействия, когда духовные ценности создает и провозглашает церковь, а государство их воплощает в реальную жизнь, То есть как бы такая служебная, исполнительная роль у государства получается. Да, все это было неслыханно, но интересно, захватывающе. Это, конечно, идея чисто имперская по своему характеру.  Действительно, для Византийской империи это был базовый принцип, и он был оправдан и даже плодотворен в свое время. Но то, что это провозглашается сейчас, в совершенно новом историческом контексте, - совсем другое дело, и может иметь совсем иные последствия.

Надо сказать, что патриарх Кирилл  последовательно проводит именно эту имперскую линию. Прямой вывод, точнее, необходимое условие «симфонии», - существование  не только доминирующего вероисповедания, но и наличие доминирующей «юрисдикции» внутри этого исповедания. Это значит, что одна из административных структур внутри православия должна быть абсолютно монопольной. Государство не может быть в «симфонии» с несколькими разными структурами, все остальные в лучшем случае терпятся, к ним проявляется какая-то снисходительность, но симфония может быть только с одной и ясно с какой. Вспоминается любопытный прецедент из жизни дореволюционной Государственной Думы третьего созыва. При обсуждении Закона о веротерпимости известный реакционер Марков 2-й пояснил: «Вот, есть же у нас “дома терпимости” -  так же мы должны терпеть и другие исповедания». Кстати, когда прозвучала реплика татарского депутата: «Когда мы вами владели, мы проявляли к вам полную веротерпимость», - Марков 2-й громогласно ответил: «Вот поэтому вы и проиграли!»  Так и Кирилл, будучи еще митрополитом, по поводу альтернативных  православных объединений в России и на Украине сказал: «В церковной жизни тоже нужны свои сточные канавы для всякого мусора». Отсюда ясно, какие «светлые перспективы» открываются для свободы совести в нашей стране.

Посмотрим, как эта идея «симфонии» начинает сегодня воплощаться  в жизнь. Знаменательны поездки патриарха Кирилла в Украину и Беларусь. Ситуация в Украине, как вы все хорошо знаете, очень сложная: православие там расколото на несколько юрисдикций, остро конфликтующих, хотя и пытающихся найти какие-то пути к объединению. Правда, несмотря на  этот административный «разброд» (отчасти и благодаря этому), градус религиозной жизни в Украине на порядок выше, чем у нас. Если просто взять процент активных прихожан ко всему населению, то получается в пять-шесть раз больше, чем в России! Конкуренция и в религиозной жизни продуктивна, не только в экономике.  А монополия, как известно, неотвратимо ведет к стагнации и загниванию.

Патриарх Кирилл в Украине провозгласил несколько важных тезисов. Прежде всего, он настойчиво утверждал, что «украинцы и русские - это один  народ». Идея, широко распространенная в России, но вызывающая глубокое отторжение в Украине. Там в лучшем случае говорят: «Мы два родственных, единоверных народа должны жить в дружбе и добрососедстве». От себя добавлю: архетипическое различие этих двух народов в том, что великороссы - творцы грандиозной  империи, тогда как украинцы никогда своей империи не имели и, главное, не стремились ее иметь. Это глубинное различие не отменяется тем фактом, что украинцы, как и другие национальные меньшинства, сыграли значительную служебную роль в строительстве Российской империи. Таким образом, этот лозунг патриарха Кирилла о «едином народе» можно оценить как стратегическую ошибку, которая только углубляет хроническую подозрительность украинцев по поводу сохранившихся «имперских притязаний» Москвы.

Следующий аспект «симфонии» Московской патриархии с российским государством - оперирование чисто имперским понятием:  «каноническая территория русской церкви». Это означает, что все территории, на которые в имперскую эпоху распространялась власть обер-прокурора российской церкви и ее «синодальных контор», теперь обязаны пребывать в юрисдикции нынешней Московской патриархии. Каноны здесь совершенно ни при чем, это сложившееся положение вещей в эпоху Российской империи. Если уж говорить о канонах Вселенских соборов, то 28 правило IV (Халкидонского) собора закрепляет территорию северного Причерноморья за константинопольским патриархом. Вся русская церковь долгие века была частью Киевской митрополии Вселенской церкви.  И только в 1687 году восточные патриархи, нуждаясь в политической и материальной помощи Москвы, были вынуждены признать включение Киевско-Литовской митрополии  в состав новообразованного Московского патриархата.

Памятуя об этой истории, патриарх Кирилл неожиданно для всех заявил, что он готов перенести административный центр русской православной церкви в Киев и даже сам туда перебраться. Несмотря на всю декларативность этого заявления, оно вызвало тяжелую реакцию среди православных украинцев.

Митрополит Киевский Владимир (Сабодан) в течение 20 лет предпринимал громадные усилия, чтобы убедить украинцев, что можно формально числиться в юрисдикции Московской патриархии, сохраняя при этом свою украинскую аутентичность. И тут одним ударом все это было поставлено под сомнение.  Несмотря на победные реляции патриарха Кирилла президенту Медведеву, такое публичное провозглашение старых имперских принципов может иметь только разрушительные последствия, то есть окончательно оттолкнет украинское православие от какого-либо административного альянса с русской церковью.

То же самое, но по-другому, произошло в Белоруссии. Лукашенко провозгласил такой принцип: «Белоруссия - это мост между Европой и Россией». Нет, возразил патриарх Кирилл, никакой это не мост, граница русской цивилизации проходит между Белоруссией и Польшей с Прибалтикой.  Как все это понимать?  Когда патриарх Кирилл провозглашает  консолидацию «русского мира», это можно только приветствовать. Нормальное, естественное сознание национальной общности - это лучшая альтернатива  национализму и шовинизму. Но когда это приобретает  черты реваншистского имперского проекта, то становится уже  опасным для судьбы российского государства. Вспомним, что именно национал-православная истерия по поводу «братьев-славян» и Константинополя когда-то ввергла Россию в бессмысленную и гибельную для нее Первую мировую войну.

А в наше время имперская тема «симфонии церкви и государства» носит уже совсем утопический и авантюрный характер.

Теперь по поводу экономики. Если  декларация 2004 года представляется довольно разумной, то сейчас звучат уже другие речи. В этом году при патриархии был создан особый совет по экономике во главе с Всеволодом Чаплиным. И вот недавно,  в июле 2009 года, отец Всеволод такую речь произнес, что в принципе западная экономика все равно обречена на крушение, будущего у нее никакого нет, поэтому надо создавать какую-то новую, совсем особенную экономику. В декларации Народного собора 2004 года было заявлено совсем другое: надо экономике придать какую-то национальную специфику. Эта идея не может вызвать никаких возражений. Японская экономика, китайская, индийская, малазийская, индонезийская - они все имеют своеобразные национальные черты, но во всех случаях это либеральная конкурентная экономика, основанная на четких правилах игры и неотъемлемом праве собственности. При этом государство не является хозяйствующим субъектом, но выполняет лишь роль гаранта исполнения установленных правил. Современная экономика может быть принята нацией только тогда, когда она  как-то интегрируется с  традиционными ценностями. Да и в западном мире германский (так называемый «рейнский») капитализм существенно отличается от американского. Но когда говорится, что «западная» экономика в принципе обречена и ей пришел конец, то это уже звучит совсем неадекватно, вызывающе агрессивно. Это уже совсем другие мотивы.

Вот такая сейчас риторика у руководства русской церкви. Говорить о его реальных делах нужно уже более конкретно и в другом выступлении. Так что я  не буду использовать все свое время и на этом закончу.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо большое. Кто хотел бы дальше продолжить выступление? Сергей Борисович?

 

Сергей ФИЛАТОВ(руководитель проекта «Энциклопедия современной религиозной жизни России»):

«Что в идеологии РПЦ препятствует ей стать движущей силой развития русского общества?»

В самой природе христианства заложен громадный потенциал постоянного преображения личности верующего и, соответственно, окружающего мира. Христианство - самая динамичная религия, выражаясь нашим сегодняшним языком, религия модернизации. В наибольшей степени эти «модернизационные» потенции христианства проявили себя в протестантизме. Когда мы анализируем «модернизационные» потенции других течений христианства, мы поневоле сравниваем их с протестантизмом, пытаясь найти те самые черты, которые так сильно изменили европейский и американский мир и создали сегодняшний эталон социально-экономического развития и современное общество в целом. Я не буду перечислять все «модернизационные» особенности протестантизма, а конкретно для нашего Круглого стола я выделю три наиболее очевидные.

Во-первых, это формирование логикой самой веры независимой личности верующего, трудящегося во славу Божию в миру и свой честный упорный труд воспринимающего как служение Богу, во славу Бога. Во-вторых, это признание демократии как наилучшего осуществления евангельских принципов в общественно-политическом устройстве государства. Демократия становится религиозной ценностью. И, в-третьих, это отношение к науке как к благочестивому познанию воли Божьей, как к делу глубоко благочестивому, любезному Богу. История развития современных европейских обществ, показала, что протестантизм, явно или не явно, постепенно задал этот эталон и католикам, и окружающему обществу. Эти религиозные принципы, как показала история, не требуют от католицизма (равно как и от православия) отказа от фундаментальных догматических основ веры, но, в то же время, радикально меняют отношение человека к своему месту в мире и к ценностям общественной жизни. Протестантский вызов во многом изменил католицизм, католицизм приблизился в отношении этих ценностей  к протестантизму.

Если мы перейдем к православию, то можно найти примеры, которые показывают, что и православие способно ответить на протестантский вызов, перенять некоторые христианские религиозные принципы, первоначально актуализированные протестантизмом.  В частности, многочисленные православные эмигранты в странах Запада, в том числе русские, прекрасно перенимают западные христианские ценности, становятся  и добрыми во всех отношениях гражданами США или Германии, и добрыми, по западным понятиям, христианами, отнюдь не меняя своей конфессиональной принадлежности.

Прихожане православных церквей вписываются без труда во всю систему западных христианских ценностей, чего, кстати, не происходит с исламом; даже латиноамериканскому католицизму сложнее. Но когда мы перейдем к Русской православной церкви у нас в России, то мы видим что «модернизационный потенциал»  никак не проявляется.  Если говорить о трех выделенных особенностях протестантизма, очевиднее всего подтолкнувших прогресс западных обществ, то для русской православной церкви у нас в России их принятие оказывается проблемой очень сложной.  РПЦ оказывается едва ли не самой неприспособленной к «модернизации» христианской конфессией.

Почему так происходит, что в идеологии РПЦ препятствует ей стать движущей силой развития русского общества?

Во-первых, в русском православии играют громадную роль (пожалуй, сильнее, чем в других национальных православных традициях) ценности созерцательного монашества. Эти ценности формируют отношение к миру как к находящемуся во власти дьявола, к труду в миру как к недостойному, не помогающему делу спасения. Следует оградиться от окружающего падшего мира, отвергнуть его ценности. Успехи в труде - это циничный карьеризм; попытки сделать окружающее общество более милосердным и справедливым - служба антихристу (ведь это антихрист строит рай на земле). Политические ценности, основанные на таком мировоззрении, предполагают покорность власти, смирение перед любой жестокостью и несправедливостью (таким и должен быть этот мир) и одновременно лояльность, службу светской власти, поскольку она «православная», она обеспечивает свободу православного богослужения и православной проповеди. Ничего большего от власти и ждать не следует. Многовековая российская тирания укрепляет и развивает квиетизм и безразлично-циничное отношение к жизни вне церкви. Советская власть только усилила эти настроения среди православных верующих, причем именно в тот исторический период (начало и середина XX века), когда во многих других религиозно-национальных традициях происходила принципиальная модернизация (католичество в странах Южной Европы и в некоторых латиноамериканских странах, лютеранство в Скандинавии и т. д.). В конце XIX -  начале XX века явные признаки начинающейся модернизации в русском православии были очевидны. Но все эти нежные ростки были погублены коммунистами. В результате, к концу советской власти основным социальным рефлексом русских православных людей стал эскапизм.

Когда говорят, что в православие идут люди бедные, низкого социального статуса, то здесь непонятно, что причина, а что следствие. То ли люди становятся православными, потому что не могут приспособиться к современному российскому обществу, то ли, приняв православие, люди осознанно отвергают стремление к успехам в труде, активное участие в социальной, культурной, научной жизни. 

Совершенно прав был профессор Регельсон, когда говорил о том, что приход Кирилла и его команды показывает стремление и в церкви, и в обществе, и во власти изменить нынешнюю ситуацию, сделать  православие динамичным, способным преображать страну, экономику, гражданскую жизнь. Какова же суть программы Кирилла и его команды?

Анализируя речи патриарха Кирилла, архиепископа Илариона и других высших руководителей РПЦ, поражаешься тому, как удивительно мало говорится (если вообще говорится) на евангельские темы. Христос, Его проповедь, распятие, воскресение, спасение - все то, что составляет сердцевину христианской веры, практически отсутствует. Центральная тема проповеди нынешнего церковного руководства - верность традиционной морали и русским национальным ценностям («русской цивилизации»). В интервью Дмитрию Киселеву в ходе программы «Национальный интерес» (21. 11. 09) патриарх Кирилл в очередной раз столь возвышенно говорил о России как о средоточии высшего добра и высшей истины, что трудно представить существование чего-либо еще более святого:   

«Я думаю, Русь - это не “где”, а,  в первую очередь, “что”». Русь - это система ценностей, это цивилизационное понятие. Конечно, это цивилизационное понятие, которое имеет свое географическое измерение. Когда мы говорим “Святая Русь”, мы имеем в виду совершенно конкретную идею - идею доминанты духовного над материальным, идею доминанты высокого нравственного идеала. Собственно говоря, в этой традиции и был воспитан народ на том огромном евразийском пространстве, которое сегодня географически составляет юрисдикцию Русской православной церкви. Русь - это, в конечном итоге, отличение добра от зла в соответствие с этой огромной духовной традицией, это система ценностей».

Кирилл дерзновенно утверждает избранничество России, русской цивилизации, русского мира: «Многочисленные святые - иерархи, князья, бояре, священники, монахи, простолюдины - учили наш народ любить Бога и ближнего, страшиться греха и порока, жаждать добра, святости и правды. То есть речь идет о формировании глубинных, базисных духовных ценностей, которые стали реальностью в исторической жизни нашего народа. Несмотря на различные перипетии, эти ценности были неизменными ориентирами для национальной жизни на все времена, поэтому народ наш и стал называться “народом-богоносцем”. Не потому, что весь народ был святым, - грешников у нас было не меньше, чем в других странах, - а именно из-за этой ценностной ориентации нашей истории. Именно потому и земля наша стала называться Святой Русью». (Выступление на торжественном открытии III ассамблеи Русского мира 3 ноября 2009 года).

В обращении нового патриарха к общественности центральное место занимает вера в Россию, ее высшее предназначение, ее святость. В связи с этой верой в Россию очевиднее становится и роль христианства, православия. Кирилл и его команда проповедуют веру в благую роль православия, верность национальным традициям, верность традиционному христианскому устроению жизни, но не веру в самого Христа. Доказывая полезность православной веры, не доказывают ее истинность.  Независимо от личной веры в Бога Кирилл и его единомышленники проповедуют не веру в Бога, а неославянофильскую идеологию национального возрождения, по сути своей светскую.

Проиллюстрирую светский, по сути, политический характер «миссии» одним фактом. Подводя итоги Года молодежи 14 декабря 2009 года, протоиерей Всеволод Чаплин вбеседе с корреспондентами газеты «Церковный вестник»  рассказал об основных направлениях работы Церкви с молодежью. Глава синодального отдела с удовлетворением отметил, что молодежь стала более активно участвовать в общецерковных мероприятиях, таких как Дни славянской письменности и культуры, Всемирный русский народный собор, празднование Дня народного единства. Примером роста активности молодежи в общественной жизни стал форум «Селигер-2009», где в православной смене участвовало около 1500 человек. Итоговой инициативой форума стало решение о создании общественного православного молодежного движения на базе православного корпуса движения «Наши». Все «с удовлетворением отмеченные» мероприятия носят общественно-политический, а не религиозный характер.

«Миссия» становится патриотическим движением национального возрождения, а не обращением народа к вере во Христа, распятого и воскресшего. В своем нынешнем качестве «миссия» в случае успеха может стать фактором национального подъема, но с христианской верой она находится в сложных, непрямых отношениях.  Пока что новый, миссионерский курс в церкви затронул почти исключительно московские офисы РПЦ. Сумеет ли священноначалие довести  свои установки до епархий и приходов - большой вопрос. Легко ввести идеологические запреты, добиться от епископов и священников показной лояльности, но изменить косную традиционную жизнь РПЦ, заставить подчиняться всевластных в своих епархиях архиереев -  задача не из простых.  Дойдет ли «миссия» Кирилла до приходов, до конкретных верующих? Теоретически это возможно. А может, вообще не дойдет: православные верующие как жили в отвращении к окружающему миру, так и будут жить. И изменить это отношение, в общем, не  религиозной, а идеологической неославянофильской проповедью достаточно трудно. С другой стороны, это может вызвать возмущение традиционалистов внутри церкви, и произойдет активное отторжение Кирилловых идей. Возможно, кружок кирилловцев будет мирно сосуществовать внутри церковного общества, и друг другу кирилловцы и традиционалисты мешать не будут.

Неославянофильская идеология, которую сейчас пропагандирует церковное руководство, тоже может оказать определенное воздействие на общество. Она не увеличит число верующих, но увеличит число поддерживающих православие и «возрождение России» на романтических принципах. Это романтическое национальное возрождение, имеющее аналоги в XIX веке.

И, конечно, вот такая идеология в духе русского Вагнера, она может вообще поднять национальный дух. Но это не совсем религия, эффект от таких идеологий бывает гораздо слабее, чем от развития религиозного сознания людей.

Важный, принципиальный порок кирилловской модернизации - ее политическая доктрина. Кирилл и его ближайшее окружение стали гораздо более использовать антикоммунистическую риторику, чем Алексий II. 

Неославянофильское движение национального возрождения, инициированное Кириллом, предлагает определенные принципы государственного устройства «Святой Руси». Социально-политическая доктрина современной РПЦ была разработана Кириллом. Несмотря на то что это официальная доктрина церкви, патриарх Алексий на нее даже никогда не ссылался. Всемирные народные русские соборы - также детище Кирилла, в ту пору митрополита. В качестве главы ОВЦС Кирилл и его ближайшие сотрудники довольно много говорили о политике и даже немного политику делали. Так что политическая платформа нынешнего патриарха начала «работать» задолго до его избрания. На архиерейском соборе РПЦ в 2000 году были приняты разработанные в ОВЦС в качестве официальной позиции Церкви в социально-политической области  «Основы социальной концепции РПЦ». Этот документ утверждает идеальные для православия принципы государственного устройства абсолютной монархии Византии, с ее принципами «симфонии церкви и государства». Но идеальным ее воплощением признается монархия российская: «У русских государей, в отличие от византийских василевсов, было иное наследие. Поэтому, а также в силу других исторических причин, взаимоотношения церковной и государственной власти в русской древности были более гармоничными». Демократическое правовое государство признается лишь как результат секуляризации, с которым, по необходимости, приходится примириться: «Форма и методы правления во многом обусловливаются духовным и нравственным состоянием общества. Зная это, церковь принимает соответствующий выбор людей или, по крайней мере, не противится ему».

Совершенно естественным в этом контексте выглядит призыв авторов документа, фактически осуждающий международно-правовые нормы соблюдения прав человека: «При проведении политики, связанной с принятием обязывающих международных соглашений и действиями международных организаций, правительства должны отстаивать духовную, культурную и иную самобытность стран и народов, законные интересы государств. Церковь обращает внимание на внутреннюю противоречивость процессов глобализации и связанные с ними опасности. Во-первых, глобализация наряду с изменениями привычных способов организации хозяйственных процессов начинает менять традиционные способы организации общества и осуществления власти…»

Видные представители ОВЦС регулярно высказываются в том духе, что органы сословного представительства предпочтительнее всенародно избранного представительного органа и многопартийной системы. Одно из такого рода вполне типичных высказываний принадлежит протоиерею Всеволоду Чаплину: «Российскому духу в наибольшей степени соответствует такой орган, как Общественная палата РФ, тогда как парламент не вписывается в сознание русского народа». (Портал Credo.Ru, 9.02.06). Чаплин, выступая на международной конференции «Религия и гражданское общество» в Российской академии госслужбы при Президенте РФ 9 февраля 2009 года, заявил, что «неизвестно вообще - приживется ли в России система политических партий». Россия, как отметил представитель Московской патриархии, и так богата традициями представительства интересов различных слоев общества, и ей не обязательно ориентироваться на западные формы демократии. В Московской Руси проходили Земские соборы, кроме того, цари советовались с разными группами населения, подчеркнул отец Всеволод Чаплин. У нынешней власти, по мнению Чаплина, также сохранился инстинкт внутренней ответственности за народ - именно поэтому, для того чтобы учесть интересы всех граждан, и была создана Общественная палата РФ.

В интервью «Комсомольской правде» (01.08.06) будущий патриарх Кирилл и саму демократию избавил от таких атрибутов, как свободные выборы, многопартийная система и разделение властей: «Для меня демократия - это, в первую очередь, гармонизация интересов. Все остальное - вторично. Я не признаю взгляда на Россию сверху вниз, как это иногда позволяют себе некоторые на Западе. Если главным содержанием демократии является гармонизация интересов, то каждая страна должна идти к демократии, сообразуясь со своими национальными, культурными и историческими особенностями …. на самом-то деле демократическая идея замечательная - люди призваны во взаимодействии гармонизировать свои интересы. Общество жизнеспособно, когда оно сбалансировано».

РПЦ со своими диктаторскими мечтаниями может стать заметным препятствием модернизации. «Миссия», призывающая народ к творчеству, упорному, честному созидательному труду во славу Божию; «миссия», призывающая к борьбе с коррупцией и произволом властей, может сыграть свою положительную роль, хотя бы и как светское идеологическое движение.   Но если она будет препятствием развитию демократии и, таким образом, будет служить дальнейшей деградации России, общество со временем сметет РПЦ и ее «миссию». Вся вина за провал РПЦ ляжет на нынешних поборников «русской цивилизации».  

Вернемся к современному состоянию РПЦ. Где спасение для нее, что может укрепить, оздоровить ее, сделать социальной, духовной, идейной силой, способствующей процветанию России?

Либеральное крыло церкви настолько слабо, что оно - наименее возможный выход из сложившегося положения. На мой взгляд, значительно больше перспектив у течения, которое условно можно назвать «евангелическим православием». Это явление - закономерная реакция на преобладающие в РПЦ национально-государственнические идеологемы, которые все более явно заслоняют собой Евангелие. Конечно, в русской православной, как и в любой другой, церкви постоянно возникают возвращения к основе - к Евангелию. Но последние годы эти возвращения становятся все более заметны. Здесь стоит упомянуть и игумена Петра (Мещеринова), и игумена Евмения (Перистого), и священника Ивана Привалова в Архангельске, и протоирея Павла Адельгейма в Пскове, и движение литургического возрождения в Петербурге. Все эти пастыри и движения различны: одни более либеральны, другие менее. В своем служении они акцентируют внимание на разных сторонах христианской жизни, но их объединяет одно: они проповедуют Евангелие, а не «русскую цивилизацию» или всякого рода «традиции».                                                                             

Важнейший вопрос жизни РПЦ - как сложатся отношения евангелического православия со священноначалием и церковным мейнстримом. До сих пор положение евангелистов было непрочным, они часто подвергались критике и всякого рода ограничениям и наказаниям (достаточно вспомнить разгон Макариево-Решемского монастыря и удаление из него игумена Евмения в 2006 году за его деятельность). Они неудобны церковному начальству, вызывают недовольство мейнстрима, а иногда и светских властей. В то же время и серьезного подавления евангелического православия пока что тоже не было. Совсем от них откреститься церковным командирам  тоже сложно – все-таки, они носители искренней православной веры. Вполне возможно, что положение «евангелистов» так и останется положением маргиналов, которых только терпят (да и то не всегда). Но возможно, что новое руководство РПЦ сочтет их полезным дополнением  для своей «русской цивилизации». Тогда им будет отведено место в церковных структурах, учебных заведениях, СМИ, в приходской жизни. Способен ли патриарх Кирилл на проявление такой терпимости?

И еще одно, я думаю, более важное явление последних лет, которое, может быть, будет служить основой реального возрождения РПЦ. Один из самых остроумных исследователей русского православия, американский профессор Рафаэль Делакава, назвал  это явление движением пастералистов.  Делакава много ездил по России, в том числе по всяким глухим углам, и он  наблюдал, как в мире русской провинции, лишенном всякой гражданской, общественной жизни, идеалистически настроенный  священник  иногда превращает церковь в центр общественной и культурной жизни. В маленьком городе или в деревне священник напрямую сталкивается с проблемами и бедами народа. Он видит бедность, бесправие, социальную деградацию; он вынужден решать реальные проблемы людей и искать такие ответы на вопросы, которые удовлетворят простого человека. Священник  начинает понимать социальные проблемы, духовные проблемы русского народа. Демагогия о «русской цивилизации» в этих условиях нелепа и неуместна. Мировоззрение священника становится демократичней, более открытым реальным проблемам его прихожан. Он начинает понимать эти проблемы и начинает жить этими проблемами. Он стихийно становится и демократом, и человеком, создающим структуру гражданского общества именно в той среде, где она больше всего разрушена. Это пастералистское православие постепенно становится массовым, и оно представляет наиболее оптимистическую перспективу для РПЦ

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо, Сергей Борисович, а я могу уточнить вот одну вещь? Вот я услышала слово «пастерализм». Это перевод ваш лично или общепринятый? Может, это не очень удачный перевод, я не права?

 

Сергей ФИЛАТОВ:

Да я вот пишу по-русски пастерализм, я его и не переводил.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Просто, согласно английскому языку, может, пасторство?

 

Елена ВОЛКОВА:

Здесь в одно слово не переведешь, я уже думала над этим. Я думаю, что это создание пасторства, приходской среды, это приходское что-то, это в приходе.

 

Сергей ФИЛАТОВ:

Вполне может быть.

 

Ирина КАРАЦУБА: Спасибо большое. Далее Татьяна Борисовна у нас хотела высказаться, да?

 

Татьяна КОВАЛЬ (старший научный сотрудник Центра иберийских исследований Института Латинской Америки РАН):

«Главным ориентиром на пути модернизации может быть только одно - свобода личности»

Размышляя о влиянии православной традиции на социально-экономическую модернизацию, мне хотелось бы сказать, во-первых, о самой постановке проблемы модернизации, во-вторых, о характере православного отношения к экономической сфере и его отличиях от католического и протестантского и, в-третьих, о последних церковных документах на эту тему.

Если под модернизацией понимать не просто развитие, не те фиктивные и дефективные попытки изменить всё, не меняя ничего по существу, а действительно глубокие качественные преобразования, то возникает вопрос: какова должна быть цель этих преобразований? На что они должны быть направлены? 

Очевидно, что модернизация ради самой модернизации, экономика ради экономики, направленная только на увеличение ВВП, количества мобильных телефонов или холодильников, километров дорог и прочих благ цивилизации, - это, конечно, хорошо, но, как говорится, «маловато будет». Модернизация должна радикально улучшать не столько количество материальных благ, но качество жизни людей, а это подразумевает под собой не только улучшение условий их жизни, но и саму их жизнь, всю их, если так можно выразиться, экзистенцию, неотъемлемым компонентом которой является духовно-нравственное состояние. Главным ориентиром на пути модернизации может быть только одно - свобода личности (правовая и хозяйственная). Об этом в свое время подробно говорил о. Сергий Булгаков, отмечая, что наилучшей хозяйственно-экономической формой является та, которая наиболее обеспечивает личную свободу, как от природной бедности, так и  от социальной и государственной неволи.

Думается, что эта проблема стоит сейчас так остро, как никогда. Ведь человеческая жизнь, которая всегда мало чего стоила в прошлом, сейчас, кажется, стала стоить еще меньше. И никакая модернизация невозможна  до тех пор, пока жизнь человека, обычного, простого маленького человека, не станет высшей ценностью и главной целью, не будет цениться и уважаться. 

Таким образом, на мой взгляд, корень проблемы - в отношении к личности человека и ценности его жизни.

С этим связан второй вопрос - об особенностях православного отношения к земной жизни человека и его хозяйственно-экономической деятельности. В чем эти особенности заключаются? 

Можно, на мой взгляд, выделить несколько наиболее важных моментов, укорененных в православном типе религиозного сознания, без которых его нельзя представить. Прекрасные сами по себе, они имеют неоднозначное влияние на хозяйственно-экономическую жизнь.

Во-первых, это теоцентризм, сосредоточенность православной мысли на Боге, а не  на собственно человеческих проблемах. Сила этой установки проявилась в свое время в том, что именно «восточные» отцы церкви разработали основные догматы и создали, так сказать, корпус вероучения. Однако, как и у всякого явления, здесь есть и оборотная сторона. Она заключается в том, что социально-экономическая проблематика долгое время не волновала православную богословскую мысль и, как отмечал протопресвитер

И. Мейендорф, «не предпринималось никаких попыток построить «мирскую» этику для человека «вообще». Поэтому первый официальный документ православной церкви «Основы социальной концепции» появился в 2000 году, в то время как католицизм разрабатывал социально-экономические проблемы в течение многих столетий, начиная с Амвросия Медиоланского (IV в.). В средневековой схоластике они занимали особое место. Многие энциклики папства, начиная с “RerumNovarum” Льва III (1891г.) и заканчивая последней энцикликой “SpeSalvi” Бенедикта XVI (2009 г.) специально посвящены этим вопросам, как и основополагающие документы II Ватиканского собора (1962 -1965 гг.). 

В последнее время в условиях мирового кризиса православная церковь повернулась лицом к экономическим проблемам. Резко активизировалась работа экспертного совета «Экономика и этика» при патриархе Московском и всея Руси Кирилле. Однако говорить о православной социальной доктрине, сопоставимой с католической, пока еще преждевременно. Кроме того, нельзя не отметить, что выдающиеся достижения русской религиозной мысли Серебряного века  до сих пор не востребованы, хотя именно они, на мой взгляд, и могли бы стать основой для православных богословов в разработке социально-экономических проблем. 

В-вторых, православию свойствен особый эсхатологизм. Многие православные богословы справедливо говорили о нем как о сущностной и наиболее важной черте православия, поскольку в отличие от католицизма и протестантизма эсхатология не составляет особый раздел богословия, а пронизывает все вероучение. Результатом этого особого эсхатологизма является то, что православие ориентировано на сверхмирные ценности, которые лежат за пределами этой земной жизни. Временное земное бытие, по яркому выражению Паисия Величковского (XVIII в.), есть не более чем «дым, пар, пепел, прах, смрад», а настоящая жизнь начнется за порогом гроба.

Можно сказать, что главная цель жизни православного человека - обретение жизни вечной, то есть спасение, связывалась не столько с земными трудами, не с попытками усовершенствовать этот мир, как это было в западном христианстве и особенно протестантизме, а с тем, чтобы внутренне разорвать все связи и привязанности к земному. «Для получения Царствия надобно утвердиться в таком характере жизни, что крови и плоти словно нет», - говорил св. Феофан Затворник. Естественно, что хозяйственно-экономическое и культурное творчество, созидательный труд, совершенствование социальных отношений расценивались как помеха.

В-третьих, на отношение к хозяйственной деятельности мирян большое воздействие оказал монашеский идеал. На него должны ориентироваться все верующие, а не только монахи. Каждый призван, по выражению о. Сергия Булгакова, к тому, чтобы быть монахом-аскетом в сердце своем. Отметим, что католицизм всегда резко разделял монашескую и мирскую этику и в излишнем аскетизме мирян видел соблазн или ересь.

Важно иметь в виду, что монашеский идеал как таковой подразумевает под собой совершенное следование по пути кенозиса, а это, в свою очередь, приводило к отождествлению бедности и праведности. Это резко отличается от протестантской установки, в соответствии с которой не бедность, а богатство являются признаком благоволения Бога к верующему. 

Кроме того, в православной традиции молитва и «внутреннее делание» ставились несоизмеримо выше, чем всякая земная деятельность.  Отвлечение от молитвенного созерцания «делает ум праздным, не занятым делом спасения». Если для монашества это вполне естественно, - ради молитвенного подвига, собственно, и идут в монахи, - то в мирской жизни такая установка часто приводила к тому, что хозяйственно-экономическая деятельность как бы теряла свое религиознее оправдание. 

В этом отношении интересно сопоставить православные и католические молитвенные прошения. В текстах православных молитвословов мы не найдем обращений к Богу и высшим силам с просьбой о помощи в решении социальных проблем, улучшении общественных отношений, повышении благосостояния обездоленных масс и т.д. Все здесь направлено к возвышению души молящегося. Так, например,  в православном Акафисте к Пресвятой Богородице говорится: «…устранимся мира, ум на небеса преложше: сего бо ради высокий Бог на земли явися смиренный человек, хотя привлещи к высоте, Тому вопиющыя: Аллилуiя».

Конкретные прошения об улучшении положений бедных и трудящихся, конечно, возможны, но они остаются личным делом молящегося. Напротив, католические молитвословы полны таких прошений. Социальная этика отражена в них в полном объеме. Так, например, для «Литургии часов», характерны такие молитвы к Христу: «Научи нас узнавать Тебя во всех людях, особенно же в бедных и страждущих» (1 нед., среда, хвалы утренние); «Утешь тех, кто удручен усталостью и страданием, защити достоинство бедных и отверженных» (1 нед., среда, вечерня); «Воздай по справедливости всем угнетенным повсюду в мире»; «Воодушеви падших духом и защити изгнанников» (3 нед., воскр., вторая вечеря).

К этим основным трем моментам нельзя не добавить также иное, чем в католицизме и протестантизме, отношение к грамотности. Долгое время истинный образ православной веры связывался с образом «угольщика или старой нянюшки», с верой «в простоте сердца».  Эта установка отчасти сохраняется и поныне, что ярко проявляется, например, в манере «воцерковленных» одеваться и держать себя, склонности противопоставлять «простой народ», якобы сохранивший в чистоте православную веру, интеллигенции. Отметим, что в католицизме, напротив, уже в первых веках  были составлены правила, по которым неграмотный человек не мог стать священником. Протестантизм же тесно соединил религию, грамотность и овладение новыми технологиями, что, естественно, всячески способствовало развитию экономики. 

Говоря о современном русском православии, нельзя не обратить внимание на три важнейших церковных документа, которые затрагивают проблему модернизации, а именно: «Основы социальной концепции Русской православной церкви» (2000 г.), «Основы учения Русской православной церкви о достоинстве, свободе и правах человека» (2008 г.) и «Заявление экспертного совета «Экономика и этика» при патриархе Московском и всея Руси в связи с мировым финансово-экономическим кризисом» (2009 г.).

В «Основах социальной концепции», в частности, говорится об идеале «симфонии», при котором «мирская власть и священство относятся между собой, как тело и душа». Причем, эта «идеальная форма исторически могла быть выработана лишь в государстве, признающем православную церковь величайшей народной святыней, - иными словами, в государстве православном» (III, 4). В российской истории, по мнению авторов «Основ», этот идеал реализовывался более гармонично, чем в Византии, откуда он был заимствован. На него и следует ориентироваться в современных условиях.

В этом отношении уместно вспомнить рассуждения известного православного богослова протопресвитера А. Шмемана. «Высокий, святой даже, идеал «симфонии», выношенный Византией, желание светом Христовым просветить грешную ткань истории, требует очень тонкого, но очень ясного различения церкви и мира. Ибо только тогда церковь до конца выполнит свою миссию преображения мира, когда столь же до конца ощутит себя и «царством не от мира сего», - писал он. Трагедия, по его мнению, заключалась в том, что византийская церковь слила себя с империей не только «административно», но и психологически. В результате государство стало для нее высшей, бесспорной, самоочевидной, неприкосновенной ценностью. Не то ли происходит сегодня и в нашей стране? Конечно, экономическая модернизация возможна при различных политических режимах, однако, думается, что в правовом демократическом государстве она будет развиваться успешнее.

 

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо большое, Татьяна Борисовна. Хотел отец Георгий нам сказать что-то, да?

 

Георгий КОЧЕТКОВ (профессор-священник, магистр богословия, ректор Свято-Филаретовского православно-христианского института):

«Православие существует на нашей земле второе тысячелетие, а мы совершенно его не знаем»

Сперва я хотел бы поприветствовать этот семинар и представиться: священник Георгий Кочетков, ректор Свято-Филаретовского православно-христианского института и духовный попечитель Преображенского содружества малых православных братств.

Мне кажется, что можно спокойно, нормально говорить о вызовах XXI века как в контексте задачи модернизации России, так и в контексте реальности церковной жизни, в том числе традиции, того потенциала, который содержится сейчас в нашей церкви.

Здесь, конечно, есть огромное количество проблем и огромное количество мифов. Вот это мне хотелось бы сразу сказать, что у нас почти все, так или иначе, доверяют мифам. Удивительно: православие существует на нашей земле вроде бы тысячелетие с лишним, а мы совершенно его не знаем. Мы не знаем его потенциала, мы не знаем его реальности, мы не знаем, где в нем антиномия, а где противоречие, где в нем одно, а где другое. Мы часто берем какой-нибудь отдельный факт, но переносим его на всю церковь и т.д. Оттого и наши суждения по этому вопросу нередко становятся очень частными и, значит, часто ошибочными – даже суждения самых добропорядочных, самых приличных, умных и образованных людей.

Конечно, есть проблема и в том, как соединить наше православие с нашей модернизацией. Известно, что любой человек в нашей стране желает модернизации своей страны, жизни и т.д. Но модернизация России - это модернизация все-таки и народа, а народ в большой степени до сих пор связан с православием.

Это неизбежно наводит на мысль о необходимости модернизации самой церкви. Насколько эта мысль корректна? И насколько это возможно? Это большой вопрос, это большая проблема. Если вы спросите относительно этого у любого православного, обычного нормального православного, не фанатика, не фундаменталиста, но в то же время и не крайнего либерала, то сразу станет ясно, что ни о какой модернизации как норме церковной жизни никто не помышляет, никогда не помышлял и помышлять вряд ли будет. Это первое.

Далее. Вот, нас, то есть наш институт и наше Преображенское братство, и меня, в частности, на протяжении уже не одного десятилетия, очень жестко на самых разных уровнях, так сказать, на разных уровнях церковной структуры, обвиняют или в обновленчестве, или в неообновленчестве, или в каком-то модернизме, или в каком-то либерализме. Правда, это не мешает обвинять меня же и в старообрядчестве, и в других противоположных этому вещах. В общем, понятно, как кто-то сказал: «мусульманские жидокатолики». А я всегда первый говорю: друзья мои, вообще говоря, я никакого отношения ни к обновленчеству, ни к неообновленчеству не имею. Хотя бы потому, что очень хорошо знаю, что за этими терминами исторически у нас стояло. И, надо признаться, стоит до сих пор. Ведь в первую очередь это может быть отнесено к тем же официальным церковным структурам, которые совсем не спешат расставаться с этим, по сути дела, обновленчеством. У нас же все как раз очень традиционно. Я исхожу изнутри церковной традиции, но всегда предпочитаю четко различать норму церковной жизни - ту самую норму, которая действительно является нормой, которую может подтвердить сама церковь, - и ту практику, ту реальную жизнь, которая есть. Понятно, что в церкви это всегда не одно и то же. Так было, есть и будет до конца времен. Подобно тому как расхождение между словами, делами, мыслями - это проблема каждого человека. Конечно, есть эта проблема и в эмпирической церкви.

Итак, это всегда было, есть и будет, ведь мы живем не в Царстве Небесном. Церковь - это еще не Царство Небесное. Так учит православие, в отличие, скажем, от католицизма. Все эти вещи, мне кажется, очень важно различать. Когда мы говорим о практике, давайте говорить о практике, но внутри себя всегда давайте ставить вопрос: а соответствует ли эта практика живой традиции церкви, соответствует ли она внутренней норме исповедуемой веры или противоречит ей? Увы, очень многое из того, что широко распространено в нашей церковной действительности, находится в прямом противоречии с этой нормой. И об этом надо, не стесняясь, говорить.

Это касается и отношений церкви с государством, экономикой, культурой, и чего угодно. Конечно, в церкви нет каких-то общепринятых разработанных концепций этих отношений. Мы, в данном случае, говорим только о православной церкви, чтобы не слишком усложнять тему. Именно в ней нет хорошо разработанных концептуальных подходов к этим вопросам. Всем известно, что даже специалистов, которые могут грамотно публицистически писать об этом, их  раз - два и обчелся. Сергей Борисович не даст соврать, что они все могут быть, как говорится, сочтены на пальцах одной руки.

 

Сергей ФИЛАТОВ:

Ну, может быть, двух.

 

Георгий КОЧЕТКОВ:

Ну, может, двух. И то если очень повезет и если очень постараться поискать. Так вот, это не случайные вещи. Да, есть и внутрицерковные проблемы, и серьезная неадекватность восприятия православия вне православия. Я очень ярко наблюдал эту картину, скажем, в Америке, где православию нет доверия в принципе, как самой вере, так и ее традициям. Я видел примеры, как с легкостью переносятся негативные образы Византии или, скажем, средневековой Руси либо советского режима на нашу современность и на наше православие. И все это неадекватно и неплодотворно. Хотя поводы для этого, конечно, давались и даются. Но это можно отнести ко всем конфессиям, ко всем религиям без исключения. Так вот, это надо, мне кажется, всегда учитывать, если мы хотим понять современные нужды и возможности нашей церкви и нашего общества.

Да, церковь до сих пор до конца не высказалась ни по социальным, ни по политическим, ни по культурным вопросам. Но церковь все равно является мощнейшей культурообразующей силой - так всегда было, есть и будет. Церковь призвана - с этим тоже, наверное, многие согласятся - поддерживать высший духовный уровень, который был бы образующим всякую форму в народе, в его традиции, в его жизни. Дух творит себе форму, и поэтому церковь, которая является вместилищем духа, творческим, преизбыточествующим началом, может и должна это делать. Этот ее дух должен творить себе всякую достойную форму, в том числе и экономическую, и политическую, и культурную. Другое дело, что это исторически реально не всегда получалось. Исходя из этого, наверное, и стоит рассматривать, как мне кажется, поставленные сегодня замечательные вопросы нашего семинара.

Да, совершенно очевидно, что если высшая церковная власть говорит о «симфонии» церкви и государства как о своей норме, то этим фактически признается нормой государственная религия, со всеми вытекающими отсюда последствиями в социально-политической и экономической сферах. Это уже делал предыдущий патриарх Алексий II. И у него нигде никогда и в мыслях не было, что он противоречит самому себе. Он, с одной стороны, утверждал, и в это искренне верил, что у нас не должно быть государственного православия, он настаивал на этом. А с другой стороны, он же утверждал, что должна быть самая традиционная «симфония» в церковно-государственных отношениях, чтобы не было в них какофонии. Да, какофония - всегда плохо, но «симфония» - не единственный возможный выход из имеющихся проблем. Как известно, в истории православия бывало по-разному. Опасности здесь очевидны, на мой взгляд, как очевидны и противоречия, которые тоже надо доводить до современного сознания.

Далее. Очень важно то, что сейчас говорила Татьяна Борисовна. Если мы говорим об экономике, то и здесь надо думать о свободе и достоинстве личности. Без этого никак и никакое христианство никуда не пройдет. Без этого оно будет находиться в кризисе, оно будет неадекватно самому себе, потому что будет противоречить Евангелию, Самому Христу, воле Божьей, я не знаю, как еще это назвать, в конце концов, совести всякого современного человека. Он может осознавать себя даже не христианином, не православным, но, простите, у него есть еще некоторый дополнительный потенциал, некоторый опыт и некоторая тяга не просто к общинности как первобытному началу, какому-то коллективизму, а к общине и братству как возможности адекватного выявления достойных связей между достойными личностями.

Это очень важно. Об этом у нас говорят давно, со времен славянофилов. Да, критика славянофилов известна, Бердяев много посвятил этому страниц, много было по делу сказано. Так вот, тем не менее, в этом есть достойная перспектива. Тем более что мы все больше и больше из истории узнаем, что было в России до революции, как раскрывался этот потенциал. Оказывается, мы просто ничего не знали. У нас не были опубликованы даже самые основоположные документы, только сейчас они начинают публиковаться. Все это крайне затруднено. Известно состояние наших архивов. Но что-то удается получить то в одном, то в другом, то в третьем месте, что-то удается выудить из этих архивов, как-то это проанализировать и дать в печать хотя бы важнейшее. Тут бывают самые настоящие открытия.

Так вот мне кажется, что это имеет самое прямое отношение к экономике. Пока люди не связаны друг с другом, пока мы не установим нормы их взаимосвязи, мы о серьезной экономике говорить не можем. Мы можем говорить о свободе и достоинстве личности и должны об этом говорить, ибо это - основа основ: не может быть никакой общины и никакого братства в христианском, православном контексте без этой свободы, без этого достоинства, без этой чести, которая принадлежит всякому человеку просто как человеку. К счастью, в русском православии есть тяга к этому образу жизни и деятельности.

Я очень хорошо помню 70-е и 80-е годы ХХ века, когда об общине говорили все люди, которые тогда вообще были способны мыслить, будучи верующими. Потом настали трудные 90-е и 2000-е годы, и все это куда-то ушло. Православие на глазах все больше и больше превращалось в какой-то набор декларативных символов и поэтому скоро вошло в жуткий кризис, такой, какого не было еще 20 лет назад! Тут многие свидетели этому: и Лев Львович, и отец Владимир, и Сергей Борисович - я говорю только о тех, кого лично знаю, и думаю, что они могут подтвердить это наблюдение. Мне, например, кажется, что мы тогда сильно отступили назад, на позиции конца XVIII века. Правда, патриарх Кирилл пытается говорить о живых проблемах, но посмотрим, что он будет делать. Пока это неясно. Тут возможны варианты. Но говорить он пытается очень энергично. Он устанавливает какие-то нормы жизни, правда, они бывают небесспорны. Жалко, что нет возможности конструктивного обсуждения его выступлений, никакой возможности нет и, видимо, пока не будет. Однако есть вещи положительные и даже вдохновляющие многих людей, в том числе и нецерковных, а есть вещи действительно те, с которыми хотелось бы всерьез поспорить, в том числе именно по социальной и политической тематике.

Я хотел обратить ваше внимание на общинно-братскую жизнь как норму, которая есть внутри православия, особенно русского православия. И это не просто какой-то старообрядческий идеал и уж, конечно, не просто протестантский идеал, все это значительно сложнее, интереснее и живее. А значит - и перспективнее. На это стоило бы обратить всеобщее внимание, но, к сожалению, об этом очень мало известно. Где-то там, внутри, это варится: люди недовольны приходской и монастырской жизнью, своей личной духовной жизнью, и они думают о выходе.

Но на что они в первую очередь при этом пока, так сказать, ориентируются? Или на какую-то эсхатологическую иллюзию, или на допотопную древность, далекую от современности. Это может быть утешительно для конкретного человека, но это не очень плодотворно и не очень перспективно для всей страны, для народа и соответствующих институций. А вот есть люди, и их немало, и среди священников, и среди мирян, которые готовы идти дальше.

Хотя, конечно, и здесь есть свое многообразие. Если мы посмотрим конкретно, то увидим, что иногда это выливается в замечательные явления, например, когда какой-нибудь настоятель прихода становится по-настоящему всесторонним лидером какого-нибудь городка. Я помню, что даже не очень-то верующий Вячеслав Леонидович Глазычев мне с восторгом рассказывал, что он увидел такие примеры, и это его вдохновило.

Вот это вещи перспективные, здесь есть, о чем говорить, и есть надежда быть услышанным. Важно, чтобы это не оставалось только достоянием узкого круга специалистов.

Конечно, не забудем, что церковь сама еще больна. И тогда кто кого должен лечить? Вопрос, на мой взгляд, непростой. Когда общество ожидает от церкви, что она будет заниматься социально необеспеченными, обездоленными, страдающими людьми и когда общество и государство начинают этого требовать от церкви, а церковь не может толком ничего дать, то здесь придется потерпеть, здесь придется подождать, здесь придется подумать, прежде чем начать действовать. Впрочем, может быть, иногда это и неплохо.

Тут надо исцелиться сначала самим, прежде чем учить других, то есть для этого надо еще обрести это право. Мне кажется, церкви надо быть здесь скромнее. Не потому, что она не может в своей потенции что-то очень важное сказать или сделать, а потому, что сейчас эта потенция раскрыта как никогда мало и слабо.

Важнейшая, конечно, вещь - культура. Но и здесь тоже нам приходится смотреть, скорее, в будущее. Потенциал у церкви большой, но сил для серьезной работы в этом направлении сегодня очень мало. Даже простейшие проблемы, например, языка и календаря, лежащие на поверхности, вопиющие, не просто и не сразу решаются. Давайте же говорить с Богом и друг с другом в церкви на том языке, на котором мы молимся внутри себя, на котором мы говорим, который связан у нас со всем богатством всех наших живых ассоциаций! И что-то здесь уже меняется. Недавно один священник сказал: «Все идет к тому, что скоро мы будем молиться по-русски». То же самое с календарем. Но календарной проблеме повезло, потому что есть Новый год, столь любимый всеми праздник. Никто не хочет Новый год встречать во время поста. А коли он из-за разницы календарей попадает на пост, то, думаю, эта проблема решится быстрее.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Да, спасибо. Вопрос? Ну, если уточняющий.

 

Татьяна КОВАЛЬ: 

Да-да уточняющий. У меня вот такой вопрос. Был на русском языке в свое время составлен, по-моему, чуть ли не в 20-е годы, молебен новогодний, Акафист. Он же был и есть на русском языке, и читается в церкви на Новый год, один раз в году. В общем, есть на что опереться.

 

Георгий КОЧЕТКОВ:

Конечно, а есть молитва оптинских старцев, и другие, которые писали сами святые, которые молятся на русском языке. Есть какие-то переводы, и современные переводы - это интереснейшая тема.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Я сейчас передам слово Борису Кирилловичу Кнорре, но перед этим хотел одну реплику сделать Лев Львович Регельсон

 

Лев РЕГЕЛЬСОН:

Я  уже свое время использовал, но хочу сделать замечание, так сказать, процедурного характера. У меня такое ощущение, что наш социологический по замыслу семинар незаметно превращается в семинар религиозно-философский.  Это, конечно, в высшей степени интересно, но все же…

 

Ирина КАРАЦУБА: 

У нас мозговой штурм, Лев Львович.

 

Лев РЕГЕЛЬСОН: 

Да, но на какую тему штурм? Может быть, нужно провести отдельный религиозно-философский семинар, нам всем будет что сказать. Сейчас, насколько я понял, совсем  другая цель заявлена: составить хотя бы внешнее представление, что на самом деле происходит в этой сфере общественной жизни. Вот по поводу такого описания ситуации. Перед нами сейчас выступил  отец Георгий, очень скромно и сдержанно выступил. А ведь не все присутствующие знают, что в его лице  представлено целое духовное движение, самое значительное, самое крупное, самое конструктивное движение в сегодняшней русской церкви. Я знаю это не понаслышке, вот уже тридцать лет как это движение началось, и я все время нахожусь рядом. Мы иногда полемизируем, в чем-то я с ними не согласен, но значительность этого явления просто не имеет прецедента. Это создание глубоко традиционной общинной структуры церковной жизни - на уровне рядовых верующих, мирян. Проделана кропотливая, самоотверженная  работа на протяжении трех десятилетий - работа отца Георгия и его энергичных помощников. Уже то, что тридцать лет это дело живет и не распадается, это не просто на грани чуда, это уже и есть настоящее чудо. Дело это растет, оно широко захватило русскую провинцию, оно уже не умрет, оно навсегда. Это и есть церковь, это и дает надежду, что у церкви есть будущее.

Противостоит этому церковному возрождению пассионарная кучка - даже не консерваторов, даже не фундаменталистов, а именно агрессивно реакционная реваншистская группа. На протяжении 20 лет на церковных прилавках рядом с  Евангелием  продаются трактаты Сергея Нилуса и митрополита Иоанна Снычева. Множество переизданий, громадными тиражами. Причем митрополит Иоанн Снычев в старости сам уже ничего не писал, писал за него Константин Душенов, которого сейчас судят за разжигание межнациональной и религиозной розни. То есть целое поколение выросло на трудах Сергия Нилуса и Константина Душенова. Целое церковное поколение - это очень серьезно, это наша реальность, вполне трагическая реальность. И только Бог знает, какие тяжкие последствия для церкви и России в целом все это будет иметь.

Конечно, основная масса прихожан - это искренние люди, которые приходят, ставят свечку и, как умеют, молятся Богу. В основном, простые русские женщины пенсионного возраста - пусть вчерашние комсомолки, но все же это матери наши, которые на своих плечах вынесли церковь в советскую эпоху. Церковь все-таки остается церковью, несмотря на все ее человеческие немощи. Но тон задает именно группа религиозных экстремистов, «православный Талибан», по выражению отца Глеба Якунина. Они очень шумные, очень агрессивные и очень опасные. И они, к несчастью, имеют большое влияние на церковную массу.  Вот реальность сегодняшнего дня, к которой патриарх Кирилл вынужден приспосабливаться. Надо опять же отдать ему должное, что он вроде бы пытается опереться на лучшие силы в церкви. В частности, какие-то позитивные жесты он делает в сторону «кочетковского» общинного движения. Предыдущий патриарх, спасибо ему, что он не дал его задушить, потому что если бы он не защищал это движение, то его бы разорвали в клочья наши фундаменталисты, просто физически разорвали бы… И надо сказать особое спасибо отцу Иоанну Экономцеву, который имел влияние на патриарха Алексия и защищал все живое в церкви, я это лично знаю, не понаслышке.

Да, но хотелось бы перейти все-таки к тематике заявленной.

 

Реплика: 

Константин Душенов - это понятно, но это опора на какую-то традицию, существовавшую в православии? В какой мере это внутреннее или внесенное? Что было раньше, тоже такой плюрализм?

 

Лев РЕГЕЛЬСОН: 

«Реакционный модернизм - утопия, опрокинутая в прошлое».

Такая фундаменталистская, а, точнее, реакционно-модернистская традиция не вчера возникла. Модернизм ведь бывает прогрессивным, а бывает реакционным. Реакционный модернизм - утопия, опрокинутая в прошлое. Якобы все когда-то было замечательно, а потом все стало портиться под влиянием тысячелетней тайной работы злонамеренных заговорщиков. Я назвал Иоанна Снычева, но ведь вся эта «снычевщина» была уже сто лет назад, и Нилус тоже не на пустом месте появился. Все началось еще в эпоху Николая I, когда, в противовес европейской атмосфере екатерининско-александровской эпохи, была  заложена эта новоявленная «традиция» национал-православия. И это касается не только русской церкви, аналогичные явления имели место и в западном христианстве, как жест отчаяния, как духовно бессильный и потому озлобленный ответ на вызовы Нового времени. Именно в католичестве впервые зародилась такая глубоко реакционная, махровая мракобесная традиция, антипрогрессистская, как правило, антисемитская.  Эта псевдотрадиция как бы наливается кровью сейчас в России. И на Западе тоже, но в России особенно.

 

 

Ирина КАРАЦУБА:

Я предлагаю высказаться Борис Кирилловичу.

 

Борис КНОРРЕ (доцент кафедры истории философии факультета философии ГУ-ВШЭ, участник проекта «Энциклопедия современной религиозной жизни России»):

«Примечательно, что по эффективности труда церковные учреждения, как правило, проигрывают в сравнении со светскими»

Я скажу о некоторых проблемах в психологии церковного социума, осознание которых, как мне кажется, имеет принципиальное значение для ответа на вопрос об отношениях церкви и общества в России, понимания возможных путей их взаимодействия. Признаюсь в том, что мне пришлось в жизни немало времени поработать в церковном учреждении, в Синодальном отделе религиозного образования и катехизации РПЦ, участвовать в разработке и реализации образовательных церковных проектов. Отмечу, что в 90-е годы эта работа была связана с необычными перспективами, в частности, с созданием православных образовательных учреждений, которые в меру своих социокультурных особенностей восполнят недостатки советской системы образования.

Предполагалось, что православные школы реанимируют лучшие традиции дореволюционного гимназического образования, их программы помогут уйти от однобокого идеологического взгляда на литературу и историю, сложившегося в советскую эпоху, будет более серьезное отношение к предметам гуманитарного цикла. С православными школами связывалось возрождение классического образования, изучение древних языков, повышение языковой компоненты в целом. Кроме того, немаловажное значение придавалось возможности создания хорошего нравственно-психологического климата, который бы способствовал воспитанию в школьниках трудолюбия и ответственности. Работа в православных школах представлялась высоко мотивированной, что позволяло надеяться на широкое привлечение кадров, на энтузиазм людей.

Однако результаты первых выпусков православных гимназий Москвы показали, что в вузы поступает достаточно низкий процент выпускников. За небольшим исключением таких гимназий, как Классическая гимназия в «Ясенево», Традиционная гимназия, Лицей духовной культуры, можно было бы вспомнить еще от силы пару-тройку школ, уровень образования оказался хуже, чем в среднестатистической обычной государственной светской школе. Проблем обнаружилось очень много, в частности, удивительно было узнать о том, что православные гимназии создаются в основном усилиями отдельных энтузиастов, не получая целевой материальной поддержки со стороны Церкви, ни на епархиальном, ни даже на уровне церковных благочиний.

Наблюдая работу в церковных организациях, я увидел, что ситуация с гимназиями - не досадное исключение, а часть айсберга. По эффективности труда церковные учреждениях, как правило, проигрывают в сравнении со светскими организациями, как бы это ни было странным, ведь высокая мотивированность и идейная вдохновленность обычно дают неплохой потенциал делу.

В чем тут причина «сбоя»? Конечно, это и болезни нашего исторического прошлого, это и социально-политические обстоятельства советского времени, ведь внешние обстоятельства в XX веке складывались отнюдь не пользу раскрытия социального потенциала Церкви. Однако есть причины и более глубокие, признаваться в которых болезненно, это причины, лежащие в самой церковной традиции, в области психологии, поведенческих стереотипов, которые опять-таки нельзя отделять от традиции литургической или, по крайней мере, от традиции прочтения богослужебных текстов и отношения к ним.

Внесу поясняющую конкретику. Церковный человек, например, должен каждый день повторять перечень из нескольких десятков грехов, каяться например, в том, что согрешил «объедением», «пьянством», «хищением» и прочими грехами, он должен перечислять их каждый день, вне зависимости от того, актуальны они для него или нет, совершал он их в действительности или нет. Церковная традиция требует не отходить от схемы, не делая поправок ни на «срок давности» тех или иных проступков человека, ни на его индивидуальную жизнь. Священнослужители обычно требуют вычитывать утренне-вечерние правила и могут даже  не допустить к причастию в случае невыполнения этого требования. Вне зависимости от того, как долго человек в церкви и как исправляет свои несовершенства, он все равно должен перечислять один и тот же перечень грехов и адресовать их каждый вечер себе, повторяя, что он «николиже благое сотворих» (никогда не делал ничего доброго), а перед причастием должен, читая Покаянный канон, уподобить себя свинье, лежащей в нечистотах.

Такой схематизм очень часто ведет к упрощению взгляда на самого себя и на жизнь, ведь фразы, которые человек произносит, имеют для него не только богословский, но и вполне социальный message. Человек сталкивается с необходимостью декларативно принижать себя, признавать «не таким, как надо», не соответствующим требованиям, и более того, видеть в своем несовершенстве нечто положительное. По выражению игумена Петра (Мещеринова), получается своеобразная «идеология всегреховности», дающая зачастую оправдание собственной инертности и отстраненности от общественной жизни.

Я бы сказал, что эта позиция является своего рода стилем и этикетом «церковной жизни», который очень хорошо отражен в формах внутрицерковных деловых обращений. Поясню. Типичной для обращающегося к вышестоящему лицу формой подписи в конце обращения является: «недостойный послушник» (или послушница), «многогрешная раба такая-то». То есть снова мы видим, что обращающийся априори признает свое несоответствие требованиям, ставя себя в парадигму «априори виноватого».

 

Ирина КАРАЦУБА: 

То есть вам нужно соблюдать этикетную форму?

 

Борис КНОРРЕ: 

Да, это так, она поддерживает определенную систему взаимоотношений в церковных организациях, но вряд ли она сегодня способствует эффективности работы, ведь мы живем не в средневековом контексте. Оказываясь «априори виновным», «виновным тотально», человек ставится в ситуацию сниженного личного выбора и деконкретизации. У такого «виноватого в целом» исчезают основания для осознания вины в частности, то есть того, в чем он именно виноват. Ему легче настроиться не на исправление недостатков, а на «амнистию»… Одним из «смертных грехов» в рамках такого «этикета» будет, если человек начнет оправдывать себя, отрицать свою изначальную несостоятельность...  Фактически формируется комплекс жертвы, который, однако, подразумевает и обвинение с позиции жертвы. В реальности сотрудники очень часто бывают не согласны с руководителем, но церковный этикет не допускает «постановки вопроса»…

В итоге все это приводит к тому, что в церковных организациях серьезно стоит проблема профессионального и психологического выгорания. Многие сотрудники не выдерживают специфики организации труда, психологической атмосферы, идет текучка кадров, постоянная ротация, а значит, материальные затраты.  Соответственно, все это приводит к малой эффективности рабочего процесса, к тому, что многие, вполне привлекательные перспективы если и реализуются, то в очень малом масштабе, как это получилось, например, с православными гимназиями.

Конечно, ситуация не везде такова, реальная жизнь вносит свои коррективы, идет переосмысление внутри церковного сообщества. Однако в церковной психологии пока что продолжает доминировать в целом признание слабости как некоей самоценности, что на самом деле является частным случаем непростой диалектики отношения к добру и злу в церковном мировосприятии. В условиях схематичности, предпочтения «черно-белого» взгляда на мир, она приводит к достаточно грубым и тривиальным схемам противопоставления «церковного» и «светского». Причем это противопоставление закреплено в значимой для современного церковного читателя литературе, например, дореволюционного епископа Игнатия Брянчанинова, утверждающего, что «нет никакого согласия между евангельским добром и добром падшего человеческого естества». У современного богослова архимандрита Лазаря (Абашидзе) можно также прочесть, что немногое добро, которое есть в мире, «существует для того, чтоб оттенять и придавать большую сладость греху». 

Для церковной психологии оказывается свойственным некий принцип оппозиции, оценки наоборот. Хорошо - это то, что плохо, а плохо - это то, что хорошо. Такой принцип имеет и социальное измерение. Например, во время опроса священнослужителей, который я делаю в рамках исследований, не раз приходится слышать, что бедственное экономическое положение России не нужно воспринимать как что-то ужасное, не должное. Российскую неустроенность можно воспринимать и положительно, как свидетельство «об особом отношении Бога, который поступает подобно отцу, наказывающему любимого им сына. Вот если бы все было хорошо, то это был бы повод обеспокоиться». С такой логикой нередко приходится сталкиваться. Я могу понять, что такой взгляд может иметь определенное психотерапевтическое значение для людей, вынужденно попавших в условия бедности, но если он возводится в стереотип сознания и эталонный принцип, то реальному улучшению жизни России он начинает только мешать. Такова проблема психологических издержек современной церковной традиции.

Проблема серьезная, так как традиция - это не абстракция, не фантом, а устойчивая реальность, продолжающая существовать, даже когда люди начинают понимать ее неправоту. Трудно говорить сейчас даже о каких-либо подходах к решению перечисленных мною проблем. Думаю, что путь изменения церковной психологии сегодня может быть связан с мирянским движением, с предоставлением мирянам большей возможности самоорганизовываться, развитием мирянского социального служения. Кстати, патриарх Кирилл по-своему понимает важность серьезных перемен и делает в этом направлении определенные шаги: это и введение штатных ставок катехизаторов, миссионеров и социальных работников на приходах, и поддержка организации библейских и евангельских бесед, и возможности для маловоцерковленных людей встретиться со священником, почитать вместе Священное Писание, поразмышлять над ним. (Об этом патриарх, в частности,  сказал на встрече с нижегородской молодежью в сентябре 2009 года).

Повышая градус участия в жизни российского общества, церковь не может закрывать глаза на имеющиеся проблемы. Православные верующие начинают это понимать. Я, конечно, хочу закончить свое выступление тем, что не только исторические заслуги, но социальный потенциал у церкви очень большой, и это нельзя не учитывать.

 

Елена ВОЛКОВА:

Неплохой пример к проблеме безличности и деконкретизации вины - Прощеное воскресение. За двадцать лет только два человека у меня попросили прощения за что-то конкретное. Остальные звонят, десятки, и совершенно безлично.

 

Вопрос: 

То, что вы сказали, расходится с сутью слов «традиция христианская» или нет? Если расходится, то в чем?

 

Борис КНОРРЕ:

Если говорить о христианской традиции, как она сформулирована в Евангелии, то она, несомненно, нацелена на совершенствование человеческой личности, на повышение личной ответственности каждого человека за себя. То, что в установках церковного социума часто проявляется обратная ситуация, во многом обусловлено тем, что многие вещи в нашей церковной традиции схематично копируются. Высказывания, примеры, взятые из евангельского текста, преподносятся в виде схемы, причем за основу берется их монашеская интерпретация. Схема, в свою очередь, способствует формированию схематичного восприятия жизни, что может накладывать отпечаток на восприятие жизни как таковой, формировать взгляды на общество, на политику. Евангелие, напротив, никогда не предлагало схематизма в качестве подхода к жизни. В этом, в частности, можно видеть расхождение между сложившейся церковной традицией и традицией христианской, понимаемой в соответствии с идеями Евангелия.

 

Вопрос:

Это обусловлено советской, постсоветской действительностью? Или причины гораздо глубже?

 

Борис КНОРРЕ: 

Я считаю, что глубже. Поведенческие парадигмы, которые проявляются сейчас в жизни церкви, были более свойственны средневековому миросозерцанию, когда иным было и восприятие мира, иным - устройство общества.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Извините, что вас перебиваю. Есть статья Матери Марии (Скобцовой) о типах религиозной жизни. Там расписаны пять типов, это классическая религиозная статья, она есть в Интернете. И там подробно классифицировано, вот рукопись, чудом найденная на чердаке, вот Господь не дал ей погибнуть…

 

Борис КНОРРЕ: 

Которую как раз критикуют наши церковные консерваторы...

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо. Сергей Борисович хотел одну маленькую реплику.

 

Сергей ФИЛАТОВ:

«В условиях современного российского общества и современной РПЦ сложная и парадоксальная структура христианской веры странным образом примитивизировалась»

Я был редактором статьи, в которой Борис Кириллович высказывал свои взгляды. Сначала она у меня вызвала довольно резкое отторжение. В общем, мне кажется, что большинство вещей, которые Борис Кириллович ставит под сомнение, критикует, - это вещи общехристианские.

Признание своей греховности, ничтожества, неспособности преодолеть свою греховность - общехристианское верование. Мало того, в православных молитвах, может быть, это верование выражено и наиболее красочно, но, по сути, полное ничтожество человека перед Богом у кальвинистов и в доктрине выражено сильнее, и психологически переживается острее. Тем не менее, первым строителям США янки-кальвинистам осознание полного своего ничтожества перед Богом не только не помешало (а многие историки и теологи считают, что очень даже помогло) создать едва ли не самое динамичное, демократичное и креативное общество в истории.

Борис Кириллович осуждает распространенное в современной РПЦ мнение о том, что по естеству добро - по христиански зло. Это дословное повторение мысли Лютера, что добродетель без веры во Христа есть лишь маска на отвратительной роже порока.

Поразмыслив, однако, я пришел к выводу, что Борис Кириллович, по сути, прав. В условиях современного российского общества и современной РПЦ сложная и парадоксальная структура христианской веры странным образом примитивизировалась. Самоуничижение, которое раньше поднимало дух верующего и формировало деятельную и независимую личность, сейчас так, как раньше, не работает. Человек просто считает себя каким-то убожеством. Вся сложность христианского учения, утверждающего и греховность человека, его ничтожество перед Богом, но одновременно и его богоизбранность, куда-то пропала. Это не только богословская, но и психологическая проблема, которую Борис Кириллович прямо поставил. Действительно, многие вещи, которые есть в Евангелии, в той или иной форме присутствуют и в православии, и в католичестве, и в протестантстве. Но именно у нас и сейчас они приводят к жалкой деградации личности. Как это получилось, пусть Борис Кириллович в своих следующих статьях нам объяснит.

 

Ирина КАРАЦУБА: Если вы позволите, я этого коснусь. Уважаемые коллеги, прошу вас не переходить пока в формат дискуссии. И я передаю слово Наталье Евгеньевне Тихоновой. Пожалуйста!

 

Наталья ТИХОНОВА (заведующая кафедрой социально-экономических систем и социальной политики ГУ-ВШЭ):

«Ядром немодернизированного сознания является стремление жить, ничего не меняя, иправославная церковь пока ретранслирует эту установку»

У нас сегодня очень возвышенный характер беседы, и я бы хотела немножко ее заземлить. Тема дискуссии - «Православная церковь и модернизация России». Но тут можно поставить акцент на разное: можно на церковь, а можно на православие. Меня в большей степени интересует православие, нежели церковь. У нас же сегодня в фокусе внимания все время находится церковь. Сначала пара мелких уточнений, просто по характеру данных, с которыми приходится работать, чтобы не множились те мифы, о которых сегодня уже говорили.

Во-первых, что касается того, кто сегодня идет в церковь. Как ни странно, это преимущественно две полярные группы. С одной стороны, конечно, это различные представители, так сказать, социальных аутсайдеров: бедные, пожилые, больные и т.д. С другой стороны, противоположный полюс общества - благополучные и успешные. Серединка идет в меньшей степени. Ее, конечно, много, и в количественном отношении она составляет не меньше половины тех, кто туда приходит, но все же, если брать процентное соотношение, то две полярные группы демонстрируют большую роль религии в их жизни.

Во-вторых, отношение к предпринимательству. Это глубокая иллюзия, что наше население негативно воспринимает предпринимательство. Оно его воспринимает очень позитивно, и главный негатив - то, что предпринимателями являются не они. Именно это вызывает протест, потому что предпринимателями хотели бы быть до 30 % в разные годы. А по молодежи - подумывают, чтобы открыть свой бизнес, до 50%. Просто это у них не получается, и поэтому действующий предприниматель вызывает некое сопротивление. Это не имеет отношения к религии. Однако предпринимательство в российском смысле слова - это нечто совсем иное, чем в западном, потому что настоящее предпринимательство обязательно предполагает тип мышления, где важную роль играют категории оптимизация, эффективность, рациональность и т.д. Предпринимательство в российском варианте с этими категориями практически не работает. Особенно если мы говорим про малый бизнес и частично средний бизнес. Связан ли этот феномен с православием как определенной системой норм - это большой вопрос.

Теперь о главном. Можно подходить к проблемам роли православной церкви в контексте задач модернизации России по-разному. Можно рассматривать, что в связи с тематикой модернизации происходит в церкви как в некоем макрокосме, как в некоем самостоятельном мире. Что происходит с идеологией, что происходит с изменением  взглядов, какие течения есть внутри церкви, каковы организационные формы ее развития и т. д. Это очень интересно, потому что в этот мир погружена огромная часть общества. Если учесть, что у нас все население порядка 140 миллионов и примерно 10% так или иначе участвующих в церковной жизни, то это больше 10 миллионов человек. И сегодня мы именно этим вопросам посвятили основную часть внимания.

Но разобраться нам надо и в двух других вопросах: первый из них - это церковь как институт и роль этого института в модернизации страны, то есть позитивную или негативную роль играет этот институт. И сегодня уже высказывались точки зрения, что церковь играет негативную роль, например, в политической модернизации страны, или что нынешняя активность руководства православной церкви может каким-то образом сказываться на международных связях России с другими государствами и так далее. Это институциональный подход, мне бы не хотелось в него влезать, я только обращаю ваше внимание на то, что эта сторона - очень важный аспект. Мы его сегодня касались, но бегло, а это самостоятельный предмет анализа - церковь как определенный институт в контексте модернизации и различных форм модернизации: экономической, социальной, социокультурной, культурной и даже демографической. Это надо отдельно изучать.

И второй вопрос - собственно влияние православия на культуру общества, на культуру нашего населения. Я не считаю себя специалистом в этом вопросе. Мои взгляды в этом отношении сформированы под влиянием работ Татьяны Коваль, здесь присутствующей, посвященных связи трудовой этики православия с экономическим развитием, и Натальи Зарубиной, к сожалению, здесь отсутствующей, посвященных взаимосвязи православия и модернизации. Хотелось бы от тех, кто еще будет сегодня выступать, получить или подтверждение, или опровержение ряда суждений, которые я постараюсь высказать.

Меня интересует, в первую очередь, не что происходит в нашей церкви. А что из того, что происходит сейчас в российском обществе, связано с особенностями православной культуры, ретранслированными в том числе и на сознание невоцерковленной части общества, на рядовых россиян, которые и являются акторами экономического, политического и так далее развития, а что связано с другими историческими особенностями развития России. Ведь еще совсем недавно мы были крестьянской страной. И это может давать сходный эффект, но причины этого эффекта иные. Я говорю о том, например, что обычно психологи называют внешним локусом контроля. Сегодня у нас говорили о пасторском долге, о роли пасторства и т. д. В принципе, если это переводить на микроуровень, пользуясь терминологией социологов, то это означает, что человек не столько сам себе ставит цель и регулирует свое поведение, неся ответственность перед самим собой, сколько эти функции вынесены вне его. Тот, кто будет выполнять их, может быть, деятелем церкви (может быть секретарь партбюро или руководитель ячейки «Единая Россия»), - кто угодно, но, в принципе, эта особенность сохраняется, и она, если говорить об экономической модернизации, мешает ее завершению. Кстати, так же как если говорить о политической модернизации.

Еще одна проблема - отношение к труду. В православии труд воспринимается как обязанность, причем обязанность тяжелая. Отчасти это связано с характером труда, который распространен в нашей экономике, но отчасти это соотносится с догматикой православия. Скажем, если мы берем ситуацию в Германии, Чехии и некоторых других стран, где распространены различные разновидности протестантизма, то все-таки труд там - не только обязанность, но и форма служения, успех в которой свидетельствует о том, что ты признан Богом и должен быть признан обществом.

Теперь об отношении к богатству. Характерное для России отношение к богатству не позволяет: а) сформировать эффективные стимулы для поведения людей и б) рассматривать приращение богатства как форму ответственности и перед своей собственностью, и перед людьми и Богом. Такое отношение к богатству может быть связано с православием, а может быть и с тем, что у нас никогда не было даже зачатков меритократического общества. А отношение к богатству как к случайно доставшемуся не предполагает ответственности перед ним. В итоге мы демонстрируем те самые специфические особенности, которые объединяют нас с арабскими шейхами. Я имею в виду поведение «новых русских» за рубежом. Никогда православными эти шейхи не были, а картины во многом похожие. То ли это следствие того, что и мы, и они не прошли социокультурной модернизации, то ли здесь играет специфика религии, как православия, так и ислама.

Или проблема экономической рациональности, отношения к торговле, - это ведь для россиян занятие не престижное, сколь бы выгодным оно ни было. Они плохо работают в торговле, они этого не умеют. При этом есть торговые народы - это восточные народы, россияне к таковым не относятся. Не случайно они вытесняются со всех рынков. Роль диаспор здесь важна, но не менее важно здесь, что русские реально не умеют работать с клиентами, они воспринимают задачу улыбаться, торговаться и так далее как тяжкую обязанность.

Таким образом, есть целый ряд обстоятельств, относительно которых надо было бы понять, что это шлейф православной религии и православной культуры. И тогда реанимация православной культуры даст нам, скорее всего, всплеск тех явлений, которые объективно мешают России интегрироваться в глобальную экономику, или мы имеем здесь дело с феноменами совсем другой природы.

Ну и, наконец, последний, ключевой для модернизации вопрос. Все-таки ядром немодернизированного сознания является стремление жить как жили, ничего не меняя ни в себе, ни в мире, и отторжение любых форм инноваций. Из того, что я сегодня услышала, я так поняла, что внутри самой церкви идет огромная борьба за то, чтобы хоть что-то попытаться в ней изменить. И огромное достижение для нее - то, что эта проблема на повестку дня хотя бы ставится. То есть этот вопрос не решается, и в ближайшее время он решен не будет, но уже допускается, что он может быть поставлен на повестку дня. Это бесспорно большой прогресс, но точно также бесспорно достаточно сильное отставание церкви от ситуации в обществе в целом в этом отношении, и мы можем пока рассматривать православие и православную церковь как некую зону, которая будет ретранслировать установки на то, чтобы жить как жили, ничего не меняя.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо. Особое спасибо за поставленные вопросы, мы, я думаю, вернемся к ним в финале дискуссии. К тому же они поставлены очень четко, и я думаю, что мнения будут самые разные. Теперь позвольте мне передать слово Александру Михайловичу Копировскому.

Александр КОПИРОВСКИЙ(кандидат педагогических наук, магистр богословия, ученый секретарь Свято-Филаретовского православно-христианского института):

«Пока хотя бы какие-то добрые намерения РПЦ не будут реально, зримо воплощены, говорить о переменах довольно трудно»

Прежде всего, хочется поблагодарить устроителей за то, что мы все, такие разные, оказались здесь собраны. И замечательно, что инициатива такой встречи принадлежит экономическому вузу, хотя по логике вещей можно было бы ожидать инициативы от учреждений культуры и, прежде всего, от самой церкви. Мы очень хотим, чтобы церковь инициировала такие встречи, но экономика оказалась впереди. Нам с отцом Георгием это тоже приятно, потому что мы оба в свое время окончили общеэкономический факультет Плехановского института.

Отрадно то, что мы можем поговорить, вначале - в форме отдельных выступлений, а потом все это можно обсудить. Правда, менталитет у нас специфический, как я у одного автора прочитал: «Еще не налили по второй, а разговор уже на остриях и безднах». Трудно бывает прийти к позитивному решению, потому что сразу начинается спор. «Долго в цепях нас держали», поэтому хочется вырваться и утвердить свое мнение без особой аргументации. Но, тем не менее, можно высказываться и можно услышать других.

Прежде всего, хочу вспомнить начало 90-х годов. Время ожиданий, время надежд. Казалось, сейчас жизнь начнется по-настоящему:  был огромный интерес к церкви, оживление внутри самой церкви. Казалось, что начинается весна, тяжелый груз, лежавший на всех, вот-вот растает и мы распрямимся. Но, как сказал по этому поводу С.С. Аверинцев, груз сняли,  и оказалось, что мы такие и есть. Весна, действительно, пришла, и оттаяло все, что было под снегом. Пошли разные запахи, и все то, что под снегом было не слишком видно, вдруг вышло наружу. Те, кто наивно надеялся, что ничего этого не будет, очень огорчились. Кто-то резко ушел в оппозицию, кто-то даже перешел на противоположные позиции. Что делать, слишком долго зажимали пружину, чтобы сжатую энергию направить сразу на позитивные нужды. И понятно, что пружина двинулась обратно, согласно  закону маятника, и это качание, видимо,  еще не скоро успокоится.

Еще в середине 30-х годов это заметила жившая в эмиграции знаменитая Мать Мария (Елизавета Скобцова - монахиня, поэтесса, погибшая в Равенсбрюке в апреле 1945 года, причисленная к лику святых в 2004 году), работу которой «Типы религиозной жизни» я, вслед за Ириной Владимировной, всем рекомендую прочитать для понимания современной религиозной ситуации. В одной ее рукописи были замечательные слова, что в России «можно надеяться на какой-то период расцвета и религиозной мысли, и религиозной жизни»,  но что в результате этого в церковь придут люди, воспитанные при советской власти «в некритическом, догматическом духе авторитета», которые затем начнут говорить от имени церкви, причем с позиции непогрешимости.

Да, люди стали другими. Как писал другой выдающийся деятель русской эмиграции протоиерей Георгий Флоровский: «Отравлена и взбудоражена, и надорвана русская душа». Значит, она не сможет мгновенно исцелиться, и жизнь не может сразу исправиться. Нужен очень долгий процесс - все это растворить, изменить, преобразить. Ни в коем случае не может быть мгновенных «переключений» на другую позицию. Но  если в начале 90-х был всплеск, движение вверх, энергия, которая могла бы горы свернуть, то потом, согласен с отцом Георгием, все резко рухнуло вниз, и не на десятилетия, а на столетия назад. Начались ностальгические вздохи по XIX веку, речи о том, как хорошо было до революции, когда на каждом углу стоял храм, что российская экономика в 1913-м году была прекрасно развитой и тому подобное, - это совершенно некритическое восприятие прошлого.

Понятно, что не нужно дистанцироваться от собственной истории, но на нее нужно посмотреть трезво: все это рухнуло в 1917 году. Значит, возврата назад быть не может, по крайней мере, не должно быть. 

Впрочем, ностальгический период, кажется,  исчезает. И не только потому, что церковь возглавил новый патриарх, но и  потому, что общее направление истории таково. Как мне представляется, ситуация развивается одновременно в разные стороны. И поэтому крайне нежелательно все эти направления обобщать, так как они бывают очень разными, вплоть до  взаимоисключающих.

Но следует также поставить вопрос: как сами верующие воспринимают такую ситуацию? Поверить чьим-то словам сейчас большая проблема. В прошлом веке жила замечательная женщина, Ефросиния Керсновская, которая много лет провела в заключении. Ей принадлежит замечательная фраза: «Человек стоит столько, сколько стоит его слово». Поэтому пока хотя бы какие-то добрые намерения не будут реально, зримо воплощены, говорить о переменах довольно трудно.

В предложенных нашему Круглому столу вопросах есть очень важные, например: «Церковь и современное российское государство. Новая «симфония»?». Я бы подчеркнул, что эта «симфония» совершенно не та, что была в древней Византии,  и как бы кто ни тянулся к старой симфонии - у него этого не получится.

Еще мы говорили о бизнесменах в церкви. Я согласен, что сейчас двинулись в сторону церкви люди успешные, богатые. Но большинство из них хотели бы лишь немного подправить, почистить свою жизнь,  однако остаться самими собой. Речь о кардинальных переменах, вроде того, чтобы, по Евангелию,  отдать все нищим, конечно,  не идет. Но и они хотели бы от церкви услышать какое-то животворящее слово, а чаще всего слышат призывы к новой экономике, заверения, что православие полезно и т. п. Это не  произведет ни в них, ни в стране какой-то существенной перемены.

Вот еще хорошая проблема, адресованная церкви: «Соотношение легального и теневого в экономике». Значит, вопрос ставится так: теневая экономика будет всегда, куда без нее деваться, только нужно, чтобы ее было немного поменьше. Это не православие, не христианство, а какая-то игра в них.

И  последнее, что я хотел бы сказать. Одна из самых больших опасностей, болезнь и XX, и XXI веков - стилизация. Она более всего, если судить по внешнему виду, касается культуры и искусства. Бесконечные куполочки ставятся на новых храмах, новые иконы стилизуются под такие-то и такие-то эпохи. Но это может быть хорошо только в качестве первого шага, когда нужно восстановить что-то утраченное и разрушенное. Поставить же на этом точку нельзя, иначе вместо творчества получится ремесло, причем не очень высокого пошиба, не очень вдохновенное, не очень качественное. А сейчас именно вопросы качества нужно ставить на первый план. Представление, что если форма соответствует старым образцам, то и содержание им соответствует, ошибочно. И это уже касается отнюдь не только храмов и икон.

Однако при всем этом в церковном народе существует большая потенция к обновлению жизни. И мы можем, я полагаю,  рассчитывать здесь даже не только на постепенный, медленный рост, но и  на стремительный взлет, - если только будут показаны серьезные положительные примеры. Особенно «сверху», и от церковной, и от светской власти. Потому что существует особенно  свойственная нам, русским, способность зажигаться  и мгновенно доходить до максимума. Как Алеша Карамазов у Достоевского, который, вспоминая слова Христа богатому юноше: «Раздай всё и следуй за Мною», говорит: «Не могу я отдать вместо “всего” два рубля, а вместо “иди за Мной” ходить лишь к обедне». Человек, какой бы он ни был, в глубине души хочет именно «всего». И дать ему такую возможность, повторяю, прежде всего, вдохновляющим примером, это огромная задача, и дай Бог нам всем в ее решении участвовать.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо, Алексей Михайлович.

 

Елена ВОЛКОВА (доктор культурологии, профессор факультета иностранных языков и регионоведения МГУ): 

«Церковь гораздо более тесно связана с бизнес-сообществом и с государством, чем с рядовыми священниками, верующими, миром искусства»

Я хотела бы затронуть вопрос о взаимоотношениях русской православной церкви и художественной культуры. Сегодня разворачиваются два скандала: первый связан с Корсунской иконой Божьей Матери, которую по просьбе патриарха (ходатайствовавшего в интересах бизнесмена Шмакова)  вывезли из Русского музея вопреки мнению экспертов и несмотря на сопротивление отдела древнерусского искусства. Эта история в очередной раз показала, что церковь гораздо более тесно связана с бизнес-сообществом и с государством (просьбы и указания передавались по цепи «бизнесмен – патриарх – министр - директор»), нежели  с рядовыми священниками, верующими, с миром искусства, культуры. Отец Владимир, настоятель Торопецкого собора, где до 1930-х годов находилась икона, неоднократно просил Русский музей вернуть ее, но получал отказ в течение многих лет, пока к делу не подключился крупный бизнес и не попросил привезти эту икону в храм нового коттеджного поселка под Москвой.

История разворачивалась по логике сказки Пушкина «О рыбаке и рыбке»,  потому что Шмаков получил уже и дома, и бизнес, и кубок мира по ралли-рейду, и вертолетный спорт, и возжелал купить за деньги благодать Божью и раздавать ее, то есть сам захотел стать золотой рыбкой, или владычицей морской.

Эта история обернулась скандалом, поскольку показала, к сожалению, что церковь не способна оказать влияние на нравственную трансформацию российского бизнеса, скорее бизнес подчиняет ее своим интересам, превращая веру в амбициозный церковный «гламур».

 

Вопрос: 

Шмаков этот - профсоюзный деятель?

 

Елена ВОЛКОВА:

Нет, это Сергей Шмаков, бизнесмен, занимающийся строительством коттеджных поселков, и благодетель Торопца. Он помогал городу  во многих отношениях, и в том числе вложил  деньги в восстановление собора, где эта икона ранее находилась. Сейчас Корсунская икона в тяжелейшем состоянии, ее даже нельзя выставлять в зале музея, поскольку она разрушается вне специальных условий. А перевозить, по мнению специалистов, ее было категорически нельзя.

 

Вопрос: 

А какого века икона?

 

Елена ВОЛКОВА:

Считают, что либо XIV, либо даже XII. Там есть два слоя, и верхний слой практически осыпается. Икону называют хроником, которого нужно содержать в «реанимации».  Она бесценна, потому что домонгольские иконы не имеют  цены, и ее нельзя транспортировать, а она (по просьбе богатого человека) вывозится из Русского музея вопреки мнениям экспертного сообщества. В связи с этим  возникает вопрос: какую веру, какое православие представляет Сергей Шмаков? Он себя позиционирует, в духе современной моды, как покровителя и благодетеля Церкви. Но что для него икона? Я не смогла найти интервью с ним, но прочитала, что говорит отец Владимир, который, видимо, и вдохновил бизнесмена на «освобождение иконы из музейного плена».

Отец Владимир говорит, что сначала Богородица поедет к  Шмакову, а потом уже направится в Торопец. Икона, в его понимании, и есть сама Богородица, что раскрывает неоязыческое, идолопоклонническое отношение к православным святыням, которое характерно для массового сознания.  Человек, согласно таким представлениям, может манипулировать Богом и благодатью, которую он может купить и привезти в нужное ему место. Более того, он может чувствовать себя при этом освободителем Богородицы и даже спасителем Самого Спасителя!

 

Реплика: 

Вообще это на языке молодежи называется понты.

 

Елена ВОЛКОВА: 

Понты, да. И напоминает анекдот 90-х, в котором новый русский поймал золотую рыбку и спросил: «Чего тебе надобно, рыбка?». 

Вторая скандальная история - суд над выставкой «Запретное искусство - 2006». Это уже второй процесс такого рода, первым был суд над выставкой «Осторожно, религия!». Отец Георгий говорил о церкви XVIII века, но, судя по тем конфликтам, которые возникают между церковью и искусством сегодня, мы находимся где-то в переходе от Средневековья к Новому времени. Сжигают книги публично, и Сорокина, и даже  митрополита Антония, и отца Александра Меня, в епархиях запрещаются спектакли,  идут суды над художниками. Во время процесса над выставкой «Осторожно, религия!»  Анна Альчук (Михальчук), Василевская и Самодуров два с половиной года жили в страхе перед тюремным заключением. И Анна Альчук, художник  на скамье подсудимых, погибла при странных обстоятельствах после многочисленных писем с угрозами со стороны  православных фанатиков. Причем погромщики выставки «Осторожно, религия!» были вознаграждены патриархом, а суд был организован над их жертвами - художником и устроителями выставки. Это страшно, а общество даже не осознает, насколько тяжелый конфликт развивается между церковью и художественной культурой,

В связи с этим возникает очень сложный вопрос для русской культуры в целом. Россия вошла в мировую культуру «чем»? Церковным искусством, иконами и храмами, и великой литературой (религиозными романами Достоевского и Толстого, пьесами Чехова), то есть шедеврами, наполненными духовным поиском.  У художника, мы говорим,  дар от Бога, соответственно художник - это один из немногих людей, который в слове, цвете или звуке воплощает свой личный духовный опыт, некое откровение, которое он получает благодаря таланту.  Художник, безусловно,  рискует, когда выражает свой личный духовный опыт,  потому что личное откровение так или иначе всегда не совпадает с традиционной догматикой, религиозной традицией и может привести к конфликту с церковью, как это произошло с Толстым в России и многими художниками на Западе. Но знаем ли мы что-нибудь о личном духовном пути многочисленных рядовых верующих? Что, собственно, человек переживает? Во что верует?  Большинство людей, придя в церковь, выясняют, как нужно себя вести в согласии с традицией, а придя на исповедь, каются в грехах. Но никто  в церкви  публично не выражает собственных религиозных переживаний, сомнений или вопросов.

Я могу десятилетиями молиться с людьми вместе в храме и ничего не знать об их представлениях о Боге. А ведь у людей разное восприятие Бога и личное откровение разное. Но в культуре нет уважения к индивидуальному духовному пути человека, как нет уважения ни к его правам, ни к человеческой жизни в целом. Возникает парадокс: с одной стороны - религия есть выражение внутреннего духовного опыта человека («Царствие Божие внутри вас»), а с другой - церковная среда оказывается нетерпимой к свободному выражению этого духовного опыта. Многие художники,  выступавшие в качестве свидетелей на суде над выставкой «Осторожно, религия!», говорили, что они верующие и пытались выразить свою веру в творчестве. 

Безусловно, нужно разделять официальную церковную культуру (церковный истеблишмент), массовую религиозную культуру и культуру индивидуального творческого поиска, то есть то, с чем мы непосредственно сталкиваемся в художественной и интеллектуальной среде.  Церковный истеблишмент склонен использовать религию как источник дохода, власти и идеологического манипулирования. Массовое религиозное сознание преимущественно воспринимает православие как национальный символ и как идеологию, которая благодаря склонности людей жить внутри упрощенной идеологической схемы легко накладывается на советскую матрицу. И об этом много написано, особенно на примере работ митрополита Иоанна (Снычева) и Душенова, в которых религиозная националистическая риторика легко накладывается на идеологические схемы марксизма-ленинизма. Идеологическое сознание, как нам известно по советскому опыту, прочитывает художественный текст как идеологический, не принимая во внимание метафорическую природу искусства. А необходимо учиться читать метафору, иначе произведение искусства может быть понято ложным образом.

Погромщиков выставки «Осторожно, религия!», например, возмутил пустой киот, в который всякий посетитель мог вставить свое лицо. Они посчитали это кощунством. Но этот экспонат - очевидная метафора духовного соблазна заменить Бога человеком, собой лично, сделать из себя или другого человека идола, чтобы не Богу поклоняться, а человеку. Это метафора опасности, возникающей на духовном пути. Одна из задач искусства и заключается в том, чтобы указать на опасные заблуждения человечества. Призыв «Осторожно, религия!» и звучит как стремление художников указать обществу на опасности, которые таятся на  духовном пути. Но массовым религиозным сознанием - в частности, погромщиками и многочисленными критиками - художественный образ был понят как прямой идеологический знак, вне заложенной в нем иронии.

То же самое произошло с восприятием романа Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик».  Роман получил приз читательских симпатий, а в религиозной (в том числе и в профессиональной литературной) среде был воспринят многими как сионистский, демонический, русофобский, прокатолический, еретический и пр. Почему? Потому что роман был прочитан многими как богословский трактат. Как в советское время не умели  читать искусство, так не умеют читать его и сегодня. Догматическое сознание по-прежнему довлеет над гуманистическим и художественным. Идея оказывается важнее человека, а любовь и сострадание к человеку воспринимается как презрение к идее. Мутация религии в идеологию, характерная для нашего времени, никак не может способствовать гуманизации (и в этом смысле модернизации) общества. Напротив, мы являемся свидетелями того, как старые идеологические шоры и установки подчиняют себе высокие христианские идеалы любви к Богу и человеку, искажая евангельскую суть христианства.

Искусство сегодня часто упрекают в антиклерикализме и даже богоборчестве,  смешивая одно с другим. Антиклерикализм, то есть критика нравов клерикальной среды с религиозных или со светских этических позиций, - традиционная задача искусства и любого порядочного человека, в том числе и верующих людей, если они хотят, чтобы церковь была домом Божьим. Но церковь отказывает искусству в праве на какую-либо критику в свой адрес. Имеет ли художник и всякий человек право на антихристианские и богоборческие взгляды? Безусловно. И никто не имеет права преследовать его за выражение таких взглядов. Без богоборчества, в которое, кстати, часто выливается богоискательство, Савл не стал бы Павлом, а многие художники и мыслители не достигли бы высот духовного прозрения, личной встречи с Богом.

В социальной доктрине церкви говорится о том, что если творчество способствует нравственному и духовному преображению личности, Церковь благословляет его. Если же культура противопоставляет себя Богу, становится антирелигиозной или античеловечной, превращается в антикультуру, то Церковь противостоит ей. Однако подобное противостояние не является борьбой с носителями этой культуры, ибо «наша брань не против плоти и крови», но брань духовная, направленная на освобождение людей от пагубного воздействия на их души темных сил, «духов злобы поднебесных» (Еф. 6. 12). На практике же представители Церкви  выступают именно против неугодных носителей культуры - вплоть до судебных преследований. Такого рода конфликты развиваются по мифологическому принципу бинарности - оппонента сразу обвиняют в демонизме и объявляют исчадием ада. Это тоже никак не содействует какой-либо модернизации / либерализации взаимоотношений между официальной и художественной культурами.

Еще одна существенная проблема в этой области - преподавание основ православной культуры в школе. Тот факт, что в основу определения культуры был положен конфессиональный принцип  - православная  культура, а не христианская или духовная, - сужает представление о культуре догматикой, которая может вступать в противоречие с принципом свободы  в духовной и творческой жизни человека. Конфессиональное определение культуры отражает изоляционистскую позицию консерваторов, рассматривающих слово «христианский» практически как синоним «экуменического», то есть «еретического». И это также содействует тому, чтобы любой текст культуры и любое художественное произведение прочитывалось изнутри догматики, как Михаил Дунаев, например, прочитал русскую классику и издал в этом духе шесть томов «Православие и русская литература».

Мы последние двадцать лет переживаем некий Страшный суд над русским искусством, который разворачивается на фоне соперничества церковной и художественной культуры. В советское время, когда религия была под запретом, произошла сакрализация идеологической версии русской литературы, которая сопровождалась созданием литературной топонимики, обильным воздвижением памятников и пр. Литература вслед за идеологией стала частью единственно верного учения, но при этом она же, наряду с архитектурой, живописью и музыкой, сделала очень многое для  сохранения религиозных ценностей и либерализации общества. Порой искусство оказывалось единственным источником знания о Боге, потому что только в галерее какой-нибудь обыватель мог спросить экскурсовода о Богородице: «А что это она все время мальчика держит на руках, а не девочку?». Теперь, когда  религия вернулась в общественную жизнь, казалось бы, можно отдать долг благодарности искусству за сохранение религиозных ценностей… 

Кроме того, прежде чем преподавать православную культуру, нужно поднять уровень этой культуры внутри церковной ограды. Церковно-славянский язык отстаивается в церкви как словесная икона, но его мало кто знает; Библия почитается как Священное Писание, но ее мало кто читает; даже те, кто приходят в храм и слушают там евангельские чтения, плохо их понимают, потому что не знают языка. Жаль, что у отца Георгия не было больше времени, он мог бы рассказать, как много делает для того, чтобы поднять уровень православной культуры.

Можно сказать, что мы хорошо освоили искусство реставрации, а реальные процессы модернизации пока встречают сопротивление и наверху, и в широком общественном поле. Искусственные же процессы модернизации, спускаемые свыше, лишь надевают маску эволюции на процессы деволюции. В религиозной сфере реставрация, или ретромания, как попытка восстановить дореволюционный тип церковного благочестия, приводит, как ни парадоксально, к уродливому синтезу марксистско-ленинской и православной идеологии. Причем первая - религия ненависти - подчиняет себе вторую - религию любви. Как верно подметил игумен Петр (Мещеринов), мы сегодня способны восстанавливать только советские традиции и никакие более.

Литература дает свой сатирический ответ на этот вызов: Войнович писал о коммуно-христианстве еще в 1982 году в романе «Москва 2042», а в последние годы это вызвало бум антиутопий. В 2006-м вышел «День опричника» Сорокина, за которым последовали «Сахарный Кремль», «ЖД» Д. Быкова, «EmpireV» В. Пелевина. Антиутопии появляются на фоне активного утопического творчества, как ответ на «Русскую доктрину», одобренную церковью, на план националистического восстания в  романе А. Проханова «Пятая империя» и многое другое. Утопии и антиутопии, эти ретроманыпоказывают, что идет активный процесс реставрации негативных традиций прошлого, которые претендуют на модернизацию, прогресс, обновление и прочие формы развития, но таковыми не являются. Общество движется назад по дороге, указывающей путь вперед.

Еще один, последний, момент, который я хотела бы отметить,  касается компенсаторной функции современного религиозного сознания. Если в советское время, когда людям действительно грозили тюремные сроки и преследования за защиту православия, большинство молчало и лишь единицы, подобно о. Глебу Якунину, о. Николаю Эшлиману, Борису Талантову, епископу Ермогену (Голубеву) и другим, отваживались публично защищать верующих, то сейчас на каждую мелочь церковные люди реагируют с обостренной болезненностью, явно преувеличивая степень опасности. В психиатрии такой синдром называется посттравматическим расстройством. С одной стороны, этот синдром в какой-то степени свойственен всему обществу, пережившему невероятно жестокий период советского террора и тяжелейшую войну. С другой - массовое религиозное сознание, воспринимающее сегодня любую критику как гонение на церковь, как бунт против Бога, будто переносится назад в советское прошлое, и его носители чувствуют себя борцами с тем режимом, которого уже нет, но при котором они хотели бы быть его яростными противниками и бесстрашными защитниками церкви. Но тогда не получилось по тем или иным причинам, а сейчас, словно в ролевой игре, люди разыгрывают эту ситуацию и компенсируют бездействие в прошлом активным сопротивлением миражному врагу в настоящем.

 

Ирина КАРАЦУБА: 

Вместе с тем, Елена, положительная реакция на «Дневники» о. Александра Шмемана, на «Современный патерик» Майи Кучерской обнадеживает…

 

Елена ВОЛКОВА: 

Да, конечно. Слава Богу, что люди принимают эту критику изнутри церкви.  Майя Кучерская нашла очень удачное сочетание иронии, сарказма с любовью и верой;  Шмеман любит эту церковь, он ее жертва, и он же, одновременно,  ее работник. Они оба пишут о недостатках церкви  с болью и любовью, потому и находят отклик у широкой аудитории. Так и должно быть. Спасибо.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Наше время подходит к концу. Кто еще хотел бы сказать, по возможности коротко? Отец Владимир, слушаем вас.

 

Владимир ФЕДОРОВ (протоиерей, кандидат философских наук, доцент Русской христианской гуманитарной академии,
 директор Православного института миссиологии и экуменизма, СПб):

«Только в диалоге мы начнем понимать, что такое либерализм, что такое демократия и что такое модернизация»

Тема «Православие и модернизация России» чрезвычайно актуальна и для Русской православной Церкви, и для всего российского общества, в том числе и для секулярной его части. На первый взгляд, «модернизация» - слово не из церковного лексикона, и это понятие надо тщательно обсудить. Как мне кажется, беда современной православной социальной этики в России состоит в том, что очень многие социально-политические понятия и категории в церковной среде понимаются превратно, а из-за неверного словоупотребления в массовом сознании вырабатываются негативные установки к очень важным ценностям. Примеров тому достаточно: либерализм, демократия, толерантность, секуляризация, плюрализм, гуманизм, - все эти понятия значительному количеству православных представляются чуждыми (причем иерархи не являются исключением.). В этом ряду одним из важнейших понятий является обновление. Это и есть самый близкий синоним слову модернизация.

 В западном христианстве благодаря Второму Ватиканскому собору это понятие известно в его оригинальном звучании «аджорнаменто».  Это итальянское слово, которое буквально означает "приведение в соответствие с настоящим днем", стало именем новой эпохи в Римо-католической церкви, для которой характерны не просто перемены, но осознание необходимости диалога с секулярным обществом, другими христианскими конфессиями и не-христианскими религиями.   Второй Ватиканский собор преодолел устаревшую идеологию "триумфализма", видевшую все исторические конфликты как столкновения антицерковной лжи с неизменно посрамляющей ее церковной истиной. На соборе был принят документ, декларирующий принцип религиозной свободы. В 1965 году были сняты взаимные анафемы Рима и Константинополя, произнесенные в 1054-м.  Собор принял весьма важное постановление об экуменизме. Был провозглашен призыв к активности мирян. Латинский язык католической мессы уступил свое место современным национальным языкам. Ряд других литургических, канонических и административных реформ был предпринят ради продолжения жизни Церкви и ее расцвета в изменившемся и все более секуляризирующемся обществе. Анализ значения деяний Второго Ватиканского собора и оценка его роли может значительно помочь осмыслению аналогичных задач православия, и русского православия в частности. 

Характерно, что в начале 70-х годов, когда я учился в духовной академии,  Второй Ватиканский собор представлялся нам, студентам и преподавателям, шагом, который был абсолютно необходимым в стратегии Римо-католической церкви для выхода из кризиса, а для нас самих актуальным живым словом, позволявшим нам в нашей советской атеистической  клетке мечтать о такой же  активной позиции церкви в обществе. И тот факт, что православная церковь стала пониматься  католиками как церковь-сестра, а не как схизматическая община, вызывал доверие и к другим реформам.

И вот теперь, через тридцать с лишним лет, когда мы, православные в России, получили такую возможность, отовсюду раздаются голоса православных, осуждающих этот собор и полагающих, что он оказался разрушительным для Римской церкви и что следование этому образцу будет губительно и в России. Голоса эти раздаются даже из уст священноначалия. ТекстыРимской ЦерквиРимской ёединственного католического епископа, не принявшего решений Собора  и тем самым положившего начала расколу - монсиньора Лефевра (ныне покойного), у нас в России недавно переведены и рекомендуются для чтения преподавателем Московской духовной академии, автором вступительной статьи.

С миссиологической точки зрения, то есть в размышлении о миссии церкви, о роли церкви в обществе,  одним из важнейших вопросов стратегии Православной церкви в современном мире является вопрос о Предании, о том, как передается из поколения в поколение опыт церкви. Это Предание должно быть живым, и, как при переводе с языка на язык, поколение поколению передает смысл, а не букву. При таком понимании верности Преданию понятие обновления (модернизация, аджорнаменто) имеет право на существование. Однако в ОссииРрррр      России оно нуждается в реабилитации. Не забыто церковное обновленчество в России, когда большевистская власть поддержала существовавшие еще до революции обновленческие тенденции и спровоцировала раскол. Тем самым раскольническое поведение поверивших атеистической власти подорвало у верующих доверие ко всем тем идеям, которые уже давно высказывались сторонниками обновления (в частности, использование в богослужении русского языка). Эта история требует особого анализа и объективной оценки всех идей, которые обсуждались в Русской православной церкви, как в Отзывах дореволюционных епархиальных архиереев, так и на Поместном соборе 1917-1918 гг., который во многом на полстолетия предвосхитил некоторые идеи Второго Ватикана. Его тоже можно назвать собором обновления. Увы, развитие политических событий не позволило его идеям претвориться в жизнь.

Без понятия обновления не существует православного и, разумеется, христианского понимания духовной жизни. Процесс постепенного изгнания из личной жизни греха и тем самым водворения в ней правды и святости Христовой называется освящением, оправданием и обновлением. «Обновите ваш образ мыслей», - призывает апостол Павел (Еф. 4, 23). Православие гордится своим консерватизмом, но это понятие не всегда объясняется. Если задача православия сохранить Предание, то слепое консервирование (или осуществленное с ошибками, или просроченное) может испортить законсервированный продукт. Буквализм никогда не был в православии нормой. В практике христианской жизни даже в отношении канонических правил существовали обе практики – акривии (строгое следование букве, ригоризм) и икономии (допущение отступления от буквы ради сохранения смысла). Сегодняшние размышления о религиозном экстремизме очень часто оперируют понятием «фундаментализм», основная характеристика которого – буквальное понимание священного текста. Православие не обязывает считать фундаментализм нормой, но, как правило, провозглашает нормой консерватизм.

   Консерватизму противопоставляется либерализм и с этим понятием в массовом сознании (и не только в массовом) происходит полная путаница. В церковной среде сегодня это обозначение идеологии врага: «во всем виноваты либералы, либерализм». Многим кажется вполне естественной схема противостояния либеральных ценностей традиционным. Однако необходимо различать либерализм в экономике, в политике или этике. Можно понимать либерализм как оппозицию консерватизму, либерализм как оппозицию тоталитаризму, либерализм как оппозицию социализму.

Осуждение православными иерархами либерализма сочетается с неприятием толерантности. Казалось бы, христианство - религия любви, неисчерпаемый ресурс миротворчества, - естественным образом должно осознавать толерантность (все то, что согласно Декларации ЮНЕСКО 1995 года ведет к миру и побуждает к диалогу) как ценность. Однако носители православной традиции христианства, претендующей на неизменную приверженность духу Евангелия, воспринимают ее как ложную ценность. Из множества примеров сошлюсь только на речь покойного патриарха Алексия II, выступавшего в конце 2007 года на собрании Московской епархии. Сейчас появились высказывания, корректирующую такую позицию тем, что следует употреблять русское слово «терпимость». Все же это словоупотребление не является решением проблемы, тем более что один из официальных переводов названной декларации использует именно слово «терпимость».  Большинство претензий, предъявляемых к понятию толерантность, по сути дела, относятся к понятию политкорректность, в то время как культура политкорректности прямо противоположна по духу культуре толерантности. Этот тезис заслуживает особой дискуссии, но это принципиально.  Нелишне отметить, что православная церковь в Российской империи смиренно принимала императорские инициативы узаконивания религиозной толерантности (веротерпимости), а именно указы Петра I, Екатерины IIи царя-мученика НиколаяII, причисленного к лику святых, которого поэтому можно считать небесным покровителем толерантности.

  Важно заметить, что антилиберализм - это часть некоего комплекса установок. В него входят неприятие толерантности, антиэкуменизм, буквализм в толковании канонического наследия и священных текстов, обскурантизм, склонность к монархизму и, во всяком случае, презрение к демократии,  страх перед всем новым и, в частности, боязнь каких-либо отступлений от внешних элементов культуры (одежды, прически и т.п.), отсутствие религиозного вкуса в вопросах прав человека и свободы совести, опасная тенденция подменять веру идеологией, стремление во всех бедах обвинять, прежде всего, врагов, и готовность видеть козни бесов в наборе цифр или в штрих-кодах, склонность к фарисейству, триумфализм, отсутствие самокритики, тенденция клеймить аргументы оппозиции идеологическими ярлыками, склонность ориентироваться на мифологические схемы взаимоотношений церкви и государства, заимствованные из далекого прошлого, – схемы, которые не отражают реальных исторических церковно-политических отношений… И ряд других характеристик, по-видимому, имеющих в основе одни и те же психологические  механизмы.

Еще одна важная задача современного православия – различать понятия клерикализации и воцерковления. Довольно часто те, кто выступают против клерикализации общества, являются людьми верующими, благочестивыми и вполне воцерковленными. В целом описанный выше комплекс очень близок к тому, что принято считать фундаментализмом, главной опасностью которого является недопущение  творческой свободы, барьер для поиска и творчества.  

Вопрос о возможности модернизации для православного человека – это вопрос о его участии в модернизации общества и о возможности модернизации церковной жизни. И в том и в другом случае – это вопрос о творчестве. Ответ на этот вопрос дает православная антропология и, прежде всего, учение об обожении каждого человека. Человек может стать по благодати Божией тем, что Бог есть по существу. В обожении человека осуществляется то, к чему он предназначен от века. Предназначение это заключено в сотворении человека по образу и подобию Божию. Св. Григорий Нисский пишет: «К устроению человека Творец приступает как бы с рассмотрительностью, чтобы и вещество приготовить для его состава, и образ его уподобить первообразной некоей красоте, и предназначить цель, для которой он будет существовать». Наиболее авторитетные отцы и учители церкви различали «образ» от «подобия» в том смысле, что первый видели в самой духовности человека (разумность, свобода воли, творческие дарования, бессмертность и т. п.), а второе полагали в его способности внутреннего усовершенствования, в динамическом стремлении к Богу, как своему Первообразу. Подобие Божие в человеке есть свободное осуществление человеком своего образа. 

В своем духовном возрастании человек все более и более уподобляется Первообразу. Рост этой духовной силы достигается аскетическим самоусовершением человека. «Мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом, по сходству с Ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога, по несходству с Ним», – учит св. Антоний Великий.

Здесь уместно вспомнить слова святой Эдит Штайн, великой подвижницы и мученицы ХХ века: «Кто ищет Истину, тот ищет Бога, независимо от того, сознает он это или нет».  Такое понимание творчества позволяет находить общий язык в диалоге верующих и неверующих, а православному человеку утвердиться в своем предназначении к творчеству. Опираясь на святоотеческое наследие, архимандрит Киприан (Керн) поясняет: «Бог произносит Свое Слово «да будет» и возникают одни за другими части и циклы этой вселенной. Бог, Св. Троица, увенчивая это мироздание, произносит свое зиждительное Слово «и сотворим человека». И на это повеление быть человек призван привести в исполнение это задание, раскрыть этот замысел, осуществить от вечности предсуществовавшую идею. На зиждительное Слово человек должен отозваться, Бог ждет этого ответа человеческого. Человек потому-то и ответствен, что ему, как словесному и разумному существу, надлежит ответить Богу, ответить всем своим бытием, всей полнотою своей человечности».

   Поэтому принципиально важно сегодня осознать, что православие не требует антилиберальной и фундаменталистской установки и является действительно жизнью церкви, богочеловеческого организма, вечно обновляющегося, как и всякий биологический организм, но сохраняющего свою идентичность как Тело Христово.

На практике, однако, многое мешает осознанию необходимости творческого обновления. Это, прежде всего бытующие в православном народе ложные идеологические стереотипы – мифы о мировом заговоре, сионских мудрецах, противопоставлении Востока Западу, неприятие межконфессионального и межрелигиозного диалога, подмена веры идеологией, дефицит сознания социальной ответственности, акцент на таком личном подвиге аскетизма, который уводит от мира, и многое другое.

  Безусловно, личное самосовершенствование имеет и важное социальное значение. Аскетическая культура православия может послужить обновлению не только личности, но и общества в целом.  Необходимость воздержания от излишеств, преодоления различных зависимостей, ограничения и умеренности потребления, сохранения энергетических ресурсов, охраны окружающей среды от отравления ее и уничтожения, - все это требует аскетического подвига, как личного, так и социального, общинного. Воспитание в культуре воздержания, в культуре мира (толерантности), в культуре диалога и правильно понимаемого плюрализма и есть задача сегодняшней модернизации. 

Аскетический аспект в христианской этике продолжает быть актуальным. Хотя акцент на аскетизме в православии сильнее, чем в какой-либо другой традиции, упрек в мироотреченностиправославия должен быть отстранен. «Упрек в мироотреченности может быть применяем, самое большее, к одному лишь из исторических ликов православия, определившемуся под односторонним и чрезмерным влиянием восточного мо­нашества с дуалистическим и псевдоэсхатологическим пессимизмом в отношении к миру», - считал о. Сергий Булгаков. Из этого не следует, что приходящие в церковь не впадают в соблазн аскетического максимализма и ложного изоляционизма.

Православная этическая культура определяется не запрещающими правилами, но положительными ценностями, а привитие этих ценностей - особое искусство. Православная церковность этики неопределима, примерно так же неопределима, как понятие православной церковности.

Работа над внутренним человеком в православной аскетике иногда называется «духовным ху­дожеством» или «художеством из художеств», то есть приравнивается к искусству. Еще раз сошлюсь на о. Сергия Булгакова: «Чрез внутреннее духовное де­лание создается мир христианских ценностей в госу­дарстве, в хозяйстве, в культуре, возникает то, что называется духом жизни. Православие являло силу свою в воспитании народов востока, — Византии, России, славянских народностей с их своеобразною историей, и оно, конечно, не исчерпало эти свои силы и стоит теперь пред новыми задачами».

Насколько реально влияние православной аскетической культуры на сегодняшнее секуляризованное общество? Здесь не должно быть пессимизма, важна закваска. В первую очередь, необходим диалог верующих и неверующих, диалог в культуре толерантности. Он сегодня не менее важен, чем межрелигиозный диалог. В ситуации построения нового общества в России, в эпоху краха тоталитарной идеологии и в то же самое время тоски по ней в некоторых слоях общества, в очень неопределенной ситуации взаимоотношений церкви и новых политических сил, когда слово «демократия» не является для многих православных безусловной ценностью, хочется процитировать слова выдающегося православного иерарха Блаженнейшего Игнатия IV, Патриарха Антиохийского и всего Востока: «Уважение к другому, свобода духа, лучшие черты плюралистической демократии укоренены в евангельском откровении личности и в освобождающем различении, сделанном Иисусом между Царством Божиим и царством кесаря... Мы вступаем в эпоху, когда уже ничто не будет происходить само собой, когда вера не устоит без осмысления веры, ибо, по слову Николая Кавасилы, “целый человек состоит из сознания и свободы... Мы можем видеть во всяком человеке лик нашего Господа, потому, что знаем, что все создано посредством Логоса - Слова Божия и воссоздано через Его Воплощение. Следовательно, пытаться жить во Христе - это значит включать в свою молитву, в свое служение и в свою любовь все человечество...».

 

Ирина КАРАЦУБА:

У нас из заявленных осталось двое участников – Николай Александрович Ефремов и Мария Викторовна Ефремова.

 

Николай ЕФРЕМОВ (религиовед, выпускник Российского православного университета):

«В современном российском обществе может быть использован богатый хозяйственный опыт старообрядцев»

Сегодня в российской экономике наблюдается нехватка духа зрелого производительного предпринимательства, одним из очагов культуры которого до 1917 года в России была экономическая  культура старообрядческих общин. Революционная эпоха не оставила от былого экономического могущества староверов камня на камне, но сплотила их уцелевшие общины духовно.

Отношение к деньгам и экономике у старообрядцев зиждется на учении Нового Завета. Цель земного бытия старообрядца - стремление к Царству небесному. Но при этом староверы занимают активную позицию, что не противоречит вере.  Такие качества, как честность, деловитость, активность, трезвость были основными в этике старообрядцев. И это в условиях постоянных гонений на старую веру. У старообрядцев во главу угла ставится сохранение традиций, верность им. До 1917 года старообрядцы отвечали на вызов, который им бросили реформаторы. Гонение толкнуло староверов в оппозицию, и, на мой взгляд, это привело к их вытеснению из экономической сферы. Это религиозная, социальная и экономическая драма  российской жизни последних трех столетий.

На Руси до реформ патриарха Никона и далее царя Петра была популярна идея сделать жизнь не непрерывным богослужением, а непрерывным богопочитанием. И воплощение этой идеи обернулось бы подлинной интеграцией общества.

Старообрядцы старались следовать православному вероучению  во всех вопросах жизни, и, конечно, в экономике. Будучи теснимы, они брали количеством и качеством своей деятельности. 

Что касается старообрядчества как предмета специального исследования, то первоначально оно осуществлялось представителями РПЦ с целью последующего обличения и критики. До Поместного собора русской православной церкви 1971 года старообрядцы находились под отлучительными клятвами. Сейчас наблюдаются позитивные изменения в отношениях РПЦ к старообрядцам.  Очевиден поворот и в церковно-научном, и в богословском направлениях взаимодействия со старообрядцами.

Большую ценность для осмысления старообрядчества как духовно-религиозного, исторического и социально-экономического явления представляют работы В.С. Соловьева, Г.В. Флоровского, В.В. Зеньковского, В.В. Розанова, Н.О. Лосского, А.П. Щапова, Н.И. Костомарова, П.И. Мельникова (Андрея Печерского), И.А. Кириллова, Н.М. Никольского. Значительную помощь в осмыслении влияния духовной культуры старообрядцев на развитие предпринимательства в России оказывают произведения П.Н. Милюкова, В.П. Рябушинского, С.А. Зеньковского, С.П. Мельгунова, Н.Ф. Каптерева, А.С. Пругавина, В.Г. Сенатова, Г.П. Федотова, А.В. Карташева и других.

Из современных отечественных немногочисленных исследований старообрядчества следует указать на работу Н.Н. Зарубиной «Социально-культурные основы хозяйства и предпринимательства».

Старообрядцы, можно сказать, достойно ответили на все выпады, которые делались до 1917 года.  Не имея никаких официальных прав и свобод, они подпольно издавали  книги, создавали специальные церковные школы, например, Институт начетчиков - людей, которые учили вере, учили молитвам и благочестию.

Черты ведения хозяйственной деятельности у староверов можно свести к нескольким очень важным моментам. Конечно, это упорный аскетический труд в миру, трезвость, это бережливость, общинно-доверительный дух и активное социальное служение. Староверы - главные консерваторы в России. Для них, в отличие от протестантов, доход от труда - не самоцель, а исполнение заповеди. Староверам присущ дух индивидуализма. Отказ от расточительства приводил к минимизации потребления.

Старообрядческая экономика базировались на общественном капитале, солидарности, заменявшей конкуренцию. Относительно небольшая старообрядческая община легко могла контролировать людей, управлявших ее капиталом, и направлять перераспределение доходов в соответствии с реальными социальными нуждами, а солидарность предпринимателей в рамках общины дополнялась вполне рыночной конкуренцией на государственном уровне, стимулируя развитие производства и подстраивание его под нужды рынка.

Старообрядческая экономическая модель, работавшая на уровне локальных сообществ, не выдержала конкуренции с общероссийской капиталистической моделью, начала трансформироваться, утрачивать присущие ей уникальные черты, что привело к окончательному ее вытеснению из реальности. Но экономика старообрядцев имела материальный вес до 1917 года. В модернизируемом современном российском обществе может быть использован богатый опыт старообрядческого понимания экономики и духовные ценности.

 

Ирина КАРАЦУБА: 

Спасибо. И Мария Викторовна.

 

Мария ЕФРЕМОВА (младший научный сотрудник лаборатории социально-психологических исследований, аспирант факультета психологии ГУ-ВШЭ):

«Чем более религиозен человек, тем больше он психологически готов принимать любой экономический статус»

Я провела недавно исследование - сравнительный анализ гражданской и религиозной идентичности  и экономических установок и представлений у российских православных и мусульман (сунниты). В опросе участвовали студенты российских вузов, объем выборки составил 298 человек, средний возраст 19 лет. Сопоставлялись среди прочего отношение к конкуренции, установки на экономическую конкуренцию по типу самореализации, на экономический патернализм и экономическую самостоятельность, отношение к деньгам. В целом можно сказать, что чем более религиозен человек, тем больше он психологически готов принимать любой экономический статус.

Средние значения таких показателей, как прогноз роста материального благосостояния в будущем, установка на экономическую конкуренцию по типу самореализации выше в группе студентов-христиан. При этом чем более человек ощущает себя верующим, тем негативнее он относится к конкуренции. Однако позитивная религиозная идентичность (на всей выборке) способствует экономической активности и стремлению к удовлетворению материальных потребностей.

Было выявлено, что чем выше степень соблюдения религиозных практик, тем меньше деньги наделяются смыслообразующей ролью и тем меньше они являются источником удовольствия у представителей обеих конфессий. И православная, и исламская хозяйственные этики, поддерживая рыночную экономику, предпринимательство, частный бизнес, вместе с тем осуждают достижение материальных благ в виде самоцели. Выявлена позитивная взаимосвязь показателя «следование религиозным практикам» с экономическим патернализмом. У студентов-мусульман характеристики религиозной идентичности в целом взаимосвязаны с продуктивными экономическими установками и представлениями, а у студентов-христиан - как с продуктивными, так и с непродуктивными (негативное отношение к конкуренции, низкая удовлетворенность собственным материальным благосостоянием, низкая значимость денег).

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо большое.

 

Борис КНОРРЕ:

Я хочу дополнить о патернализме: часто бывает, что церковная организация выполняет функцию этакого суррогата семьи, где есть свои «дети», кто-то играет роль «жены», люди приходят не столько работать ради результата, сколько компенсировать какой-то душевный дискомфорт, нелады в семейной жизни и разные трудности. В этой ситуации представляется немаловажным проводить социологические исследования, предметом которых был бы церковный социум в совокупности его жизненных проявлений. Предметом исследований мог бы стать образ жизни современных православных верующих, мотивация в принятии тех или иных решений, факторы, воздействующие на профессиональный выбор, особенности современной православной семьи.

 

Ирина КАРАЦУБА:

«У нас есть основания для тревог и опасений, но столько же оснований для надежды»

Так, кто-нибудь хотел бы еще высказаться или задать вопрос?
Тогда кратко скажу я. Я вот сидела и слушала дорогих коллег, и возникает поразительная картина. Возникает картина церкви и общества в тяжелом кризисе, но, я бы сказала, с обилием возможностей выхода из этого кризиса. Наша проблема еще в том, что мы все говорим немножко на разных языках - социологи, филологи, религиоведы, церковные служители, – а мы не можем на разных языках говорить. И если совсем уже из другого языка  - напомню о так называемых реперных точках. Вот одна такая реперная точка сегодня перед нами – это кочетковское движение. Вы сказали про Георгия Чистякова, потому что эта повестка дня разрабатывалась мной и им, отцом Георгием, где-то года четыре тому назад, за год до его смерти. Но вы не упомянули об отце Александре, который первый пришел в Республиканскую клиническую детскую больницу и наследником которого там был Георгий Чистяков. А сейчас там уже группа милосердия, с которой связана и Людмила Улицкая, у нее замечательная вышла недавно книга «Человек попал в больницу», и все это огромный фронт социального служения.

Поэтому помимо упоминания реперных точек в виде Свято-Филаретовского института и Преображенского союза малых братств,  многочисленных аффилированных с ними общин, движений, приходов, я хочу продолжить то, о чем начал говорить Лев Львович. Общины, идущие этим путем, есть от Владивостока до Калининграда, от Архангельска или Мурманска до Волгодонска и далее. И если мы говорим о церкви и о развитии, то я хочу упомянуть меневские общины, которых не так много, но они есть, и в интеллектуальном плане это одно из самого лучшего, что у нас есть в современной церкви. А можно упомянуть отца Иоанна Привалова, с вами, отец Георгий, лично связанного, из Архангельска. И так еще долго можно упоминать.

То есть, с одной стороны, мы видим тяжелый кризис, с другой стороны, мы видим, как церковный народ, народ Божий, ищет выходы из этого кризиса, как он сам себя просвещает, как он сам себя пытается организовать. И сколько оснований для тревог и опасений, столько же почвы для надежды. И хочу еще упомянуть, что для нашего сознания, не только православного, очень характерен какой-то исторический фатализм, то, что по-английски называется словом «pathdependency». Вот если там до этого было так-то, то вырваться уже невозможно. Почему? В XXвеке масса стран Европы и мира пошли другим путем, а что касается русской церкви и проблемы модернизации и реформы, то я, как историк, хочу напомнить только три точки, очень далекие друг от друга,

Вот реформа молодого Ивана Грозного, еще не очень грозного, еще идут системные плодотворные преобразования. 1549-й – Первый Земский собор, 1551-й – Стоглавый собор. Как там ни относись к Стоглавому – это был великий модернизационный собор нашей церкви, и проводили его тоже великие люди, вроде митрополита Макария, Алексея Адашева и приближенных к ним. Дальше сразу скакнем во вторую половину XIXвека, эпоху либеральных реформ Александра II, вот тут как раз Филаретовский институт, небесный патрон которого, святитель Филарет Московский с его программой церковных реформ, с его борьбой пятидесятилетней за перевод Библии на русский язык, который вышел уже после смерти святителя. И наконец, великий Поместный собор русской православной церкви 1917 – 1918 годов, который до сих пор над нами как планка, которую мы еще как церковь, как общество, как культура не взяли.

То есть меняется жизнь общества, меняется церковь, да. Этот опыт есть, его надо активировать, переосмыслить. Опять же в церкви много делается для этого, я на некоторых присутствующих могу указать, кто это делает конкретно.

Сейчас в Интернете что-то вроде конкурса на самое хлесткое словечко 2009 года. Там на первом месте слово «брехлама», на втором месте слово «вампьютер», а на каком-то седьмом или восьмом месте слово «религархия», что неплохо. Есть и эти опасности. И, как мне кажется, церковный народ, начинает быть готовым к переменам. Не очень, может быть, готова к этому церковная иерархия. И вопрос о церковной иерархии, о том, какое она имеет значение, будет поставлен на конференции Свято-Филаретовского института этой весной, это как раз юбилейная XX конференция.

То есть проблема «церковь и обновление» – это проблема коренная, для русской православной церкви в частности, она всегда возникала на всех этапах ее развития. Очень интересные вопросы задала наш социолог Наталья Евгеньевна Тихонова. Вы знаете, что «задавать себе вопросы очень полезно, но отвечать на них очень опасно», как писал в свое время Марк Блок. Вот то, что вы сказали, - что идет от православия, а что идет не от православия, – это тема в формате «коротенько на часок». Потому что тогда нужно смотреть, как сформировалась наша православная цивилизация, что мы получили от Византии, а что мы сами приобрели. Где тут роль государства, где тут роль крепостного права, где тут роль московской мобилизационной системы, а где следствие пленения церкви государством… Мы касались вопроса, на каком языке церковь говорит с народом; а когда патриарх обращается к президенту со словами «Ваше благородие» и прерывает причастие чтобы подарить ему яичко, это как называется? Это какой язык называется?

В целом я думаю, что очень много все-таки идет от государственно-культурных традиций. Тут же патернализм, о котором говорили, это классическая традиция русской государственной жизни, отжившая, мешающая, но еще живущая. Вот знаете, в одной из повестей XVII века есть такая фраза - «Мы живем в такое время, когда старина и новизна перемешалися». А вот мы тоже живем в такое время, когда старина и новизна перемешались, и поэтому много традиций государственного патернализма, много традиций просто полного мракобесия под церковным флагом.

Я была в прямом эфире, когда стало известно о пожаре в Перми. Сразу пошли звонки от православных - что в православный пост надо молиться и поститься, а не по клубам ходить, мол, так вам и надо. И мне с моей программой, посвященной церковной музыке и вообще современной музыке и христианским композиторам, нам всем пришлось отвечать на все эти вопросы. Мы говорили о традициях гуманизма, милосердия, как мы к смертной казни относимся… А тут же опять же пошли звонки - наказать, арестовать, расстрелять,… Не где сдать кровь можно, какую помощь оказать, куда деньги перевести, нет, народ стал сразу интересоваться, кого надо арестовать, посадить и т.д.. Голос церкви как-то я не услышала в этих звонках, так что повторяю, с одной стороны, это состояние глубокого кризиса, а с другой стороны, на мой взгляд, и все выступления сегодня это прекрасно показывали, очень много надежд на то, что мы выздоровеем. Я постаралась ответить Наталье Евгеньевне, хотя времени не так и много.

 

Реплика:

Ну, так можно еще один семинар устроить.

 

Ирина КАРАЦУБА: 

Давайте устроим еще один семинар. Я многое бы хотела сказать как историк, но на все просто нет времени. Перейдем к финальным ремаркам.

 

Лев РЕГЕЛЬСОН: 

«Надо устремлять взор далеко вперед, грести выше течения и в то же время делать кропотливую сегодняшнюю работу»

Я хочу то же самое сказать, что и Ирина Владимировна, только немножко обостряя, как  результат и впечатления от нашего разговора.

Здесь были, по существу, два потока, две темы. С одной стороны, это глубинное сердечное вопрошание нашего, так сказать, интеллигентского сердца и ума. Мы взыщем Бога, мы взыщем истину, я бы даже сказал, последнюю истину, и никуда мы от этого не денемся, нам действительно надо провести религиозно-философский семинар и говорить уже по существу. Сегодня говорилось здесь о христианстве, о его потенциях, о том, как оно связано с  нашими сегодняшними проблемами: демократия, права человека и т.д. Ну что делать, если нас это волнует?

И христианство вообще, и православие в особенности, и русское православие, в наибольшей степени, содержит в себе громадный потенциал. Это мой личный вывод, я 40 лет в этом живу, и живу очень интенсивно. Я могу этот тезис аргументировано доказывать. У себя на сайте (www.regels.org) я много говорю об этом:  потенциал огромный, но он практически не раскрыт. Где-то он иногда проблескивает в отдельных личностях, в отдельных текстах, просвечивает сквозным пунктиром через всю русскую историю. Это очень важно. А дальше дело не идет, нет. Возрождение пока не состоялось.

И в лице патриарха Кирилла и его команды оно не состоится. Хотя какие-то предварительные условия создаются… Скорее, в кочетковских общинах оно намечается, хотя тоже только намеком. Когда этот потенциал раскроется - нас действительно ждет что-то небывалое. Ничего не дают все эти разговоры о том, что мы отстали от католичества и протестантизма. Там кризис ничуть не меньше. И Второй Ватиканский собор - это лишь погоня за миром, далеко убежавшим вперед. Хорошо, что они пытаются догонять, но ни о каком лидерстве нет и речи. Христианство давно перестало быть лидером человечества. Протестанты на каком-то этапе сделали рывок, но и у них реформаторский запал уже иссяк. А все эти новые секты - это кривляние сплошное, это лишь эмоциональная имитация харизматичности.

Все сейчас в кризисе, все религии в кризисе - не только христианство. Это глубочайший духовный кризис человечества за всю его историю. Единственное, что действительно движется, - это наука, это технологии,  только здесь настоящая точка роста. Но, тем не менее, та же наука, та же технология, та же светская мысль - они жаждут духовного восполнения. Именно отсюда идет глубинный запрос к религиозному сознанию. Мы уже повзрослели, и нас уже средневековые ответы не удовлетворяют. В то же время мы интуитивно чувствуем, что здесь, в христианстве, такая глубина, которая отвечает нашим ожиданиям. А я добавлю - превосходит все наши ожидания. Но церковь в ее нынешнем состоянии этих ответов дать не способна - не надо строить никаких иллюзий. Единственный выход - мы должны сами в нее войти, сами разобраться и найти ответы, опираясь на ее великую традицию.

Ничего другого тут не придумаешь: мы должны стать церковью, мы и есть церковь, мы сами эти ответы должны найти, а то мы только призываем, только упрекаем, вот как  уважаемый Борис Кириллович.  Мол, они там, в церкви какие-то патерналисты, мироотрицатели, такие и сякие. А вы, Борис Кириллович, возьмите и покажите пример, как надо. Не упрекать духовенство за то,  что оно не делает, надо, а возьмем и сделаем, каждый из нас. Вот я о чем говорю.

 А если вернуться к реальности, к оценке общественной ситуации, то нужно изменить тональность и смотреть на церковь как на сложившийся социальный институт, смотреть на то, что есть сегодня,  На самом деле кое-что есть, кое-какие декларации о намерениях, какие-то попытки, не совсем безнадежные. Хорошо, если у нас есть возвышенные перспективы, но, тем не менее, надо делать здесь и теперь то, что сейчас в наших силах. Устремлять взор далеко вперед, грести выше течения и в то же время делать кропотливую сегодняшнюю работу. Простите за  излишнюю горячность.

 

Реплика:

У нас же есть великое наследие, философия Серебряного века, там все эти вопросы «разжеваны».

 

Реплика:Только поставлены.

 

Елена ВОЛКОВА: 

На Рождественских чтениях регулярно продавались брошюрки о том, что и Флоренский, и Сергий Булгаков были еретиками. И в Духовной семинарии они не преподаются. У Кучерской есть забавная зарисовка о священнике, который «больше просто утешал своих чад и говорил с ними о Владимире Соловьеве и Павле Флоренском. Когда он умер, ему так и не нашлось замены, потому что больше никто из батюшек Флоренского и Соловьева не читал». А в светской науке, напротив, философы религиозного возрождения в последние двадцать лет стали основным объектом исследования.

 

Борис КНОРРЕ:

В силу регламента я не сказал о тех положительных явлениях, которые в церкви сегодня происходят, однако они есть. Это повышение осознания православными верующими реальных сторон церковной жизни, переосмысление многих, социально неоправданных, стереотипов, осознание необходимости изменения психологии, а главное, появление самокритики на страницах самих церковных изданий.  В церкви постепенно пробуждается интерес к русской религиозной философии, начинают осознаваться вопросы, поставленные ими в начале прошлого века. Отрадным является появление такого сайта, как «Bogoslov.Ru», на котором ведется полемика, затрагивающая арсенал русской религиозной философии.

Многие идеи, высказанные нашими отечественными мыслителями в начале XXвека, думаю, способны направить церковную традицию в сторону раскрытия ее гуманистического потенциала. Кроме того, в церкви появляются активно думающие мирянские группы, которые начинают ставить социальные проблемы на повестку дня.  В самой церкви начинают говорить о тех вещах, о которых раньше предпочитали молчать.

 

Реплика:Ну, в кулуарах и раньше-то об этом говорили.

 

Борис КНОРРЕ: 

А теперь говорят и в официальных церковных СМИ, и в Живом Журнале.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Спасибо. Евгений Григорьевич Ясин.

 

Евгений ЯСИН (президент Фонда «Либеральная миссия»):

«Религия, как и культура, это в определенном смысле судьба»

Вообще я дал себе слово не участвовать в дискуссии, и все-таки хотелось бы задать несколько вопросов, которые мы сегодня обошли. Я воспринял все, что сегодня говорилось, как разговор людей, которые очень болеют за состояние религии в России, за состояние православия. Православие, несомненно, является важнейшим фактором, русской национальной идентичности, и, утратив коммунистическую идеологию, люди тянутся к чему-то. Это очень важный этический фактор. Но вопрос, который нас особенно интересует: какова реальная роль православия как ответвления христианской религии в развитии страны? Потому как вы представляете лучшую часть, ту, которая готова к изменениям, ту, которая считает их необходимыми, с тем чтобы сделать Россию и в религиозном плане более гуманной и терпимой, более современной, которая, так сказать, не являлась бы символом отсталости по сравнению с другими.

Что мешает? В этом, собственно, и вопрос. Каковы особенности православия, которые стране мешают? Например, заимствованная из Византии подчиненность государству. А может, и не из Византии. Я не знаю, откуда. На самом деле, проблематика эта затрагивалась патриархом Никоном. Он вроде как был пророком для всех, кто пытался отделить религию от государства и духовное сделать более независимым. Может быть, он пытался стать кем-то, вроде православного Папы… Но это тяжкое искушение как бы уже было...

Я считаю, что для православия, очень важный вопрос - как оно взаимодействует с государством. Был разговор о патернализме. Это типичное порождение самодержавной монархии, империи, как и уваровская триада. Я думаю, что определенная независимость не только церкви, но и суда в Европе в значительной степени обусловливало то, что католичество было независимым, Папа всегда был независим от государства (это как пример). Какие особенности у нас? Что будет мешать? Мне кажется, очень важный момент: как ни в одной христианской религии, сама литургия отделяла церковь от прихожан, от мирян. Им как бы полагалось видеть и не задумываться. А надо задумываться.

Речь идет о том, что мы выиграем или проиграем. В зависимости от того, как мы мобилизуем свои возможности в области инноваций, что мы придумаем, чтобы люди знакомились с озарением, вдохновением, ощущением творчества, - мы можем преодолеть свою судьбу, в противовес тому, что говорит Андрон Кончаловский (культура - это судьба). В некотором смысле религия - тоже судьба. Я бы хотел, чтобы вы продолжили этот разговор, который касается церкви и изменения ситуации. В то же время постарайтесь дать объективную картину. Представьте себе, что вы обсуждаете искусство: вы не стараетесь вникнуть в проблемы его творцов, точнее стараетесь, но легко можете выйти из них, потому что у вас есть свои «болезни». Представьте себе, что так же вы обсуждаете православие. Часто мы свои желания выдаем за действительное. А надо попытаться составить себе трезвую, объективную картину того, в каком положении мы находимся.

Мои контакты с православной церковью начинались с того, что в 2000-м году на семинаре у Грефа я познакомился с митрополитом Кириллом и слушал его речь относительно вреда либерализма в России и православия. Тогда я ему предложил обсудить это (я мог себе это позволить, он был ниже по сану), устроить Круглый стол «Либералы и православие». Но ничего не вышло. Он сказал: «Это такой сложный вопрос, на который должен дать благословение патриарх». Говорю: «Хорошо, помогите нам в этом деле». И мы подошли к патриарху с этим вопросом, а он поручил дело другому (не митрополиту Кириллу), который нам наотрез отказал. С тех пор это все так и витает. В церкви (я не знаю, византийская это традиция или другая)  существует такая жесткая иерархия, такой порядок, что поговорить серьезно о вопросах болезненных невозможно.

Я много раз разговаривал с отцом Георгием Чистяковым, он все прекрасно понимал, но и с ним дискуссии не вышло. А ведь если так будет и далее, то угроза мракобесия будет нарастать. Я очень хорошо понимаю патриарха Алексия: тогда он старался уходить от этих разговоров, он не хотел создавать эту тяжелую «грызню» в самой церкви. Но если мы ничего не будем делать - движения не будет. Мы готовы предоставлять вам возможность встречаться здесь. Но я бы просил все-таки подумать об этой объективной картине, взглянуть на себя со стороны. Я так понял, что все вы здесь в большей или меньшей степени реформаторы, либералы. Все-таки эта картина нужна.  К нам на симпозиум придут люди, и мы должны будем эту картину представить. Потому что об исламе будет делать доклад специалист из Карачи, видный ученый, имеющий авторитет на Западе. Надеюсь, он будет рассказывать все, как есть на самом деле. Может быть, его потом проклянут, но сегодня он может (не знаю, почему, но у них так можно). Подумайте. Мы всё будем публиковать. Наше оружие - это публичность. И я думаю, что наша дискуссия будет иметь серьезное значение. Спасибо.

 

Ирина КАРАЦУБА:

Ну, тогда мне остается закончить словами Михаила Сергеевича Горбачева: «Самое главное начать, а потом углубить и сформировать», то есть процесс пошел. Спасибо всем большое.






комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика