Просим внимания! Вы находитесь на страницах архивной версии сайта. Перейти на новый сайт >>

Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Научный Семинар

Социальное самочувствие и ценности населения послекризисной России

31.03.2003

В последнее время все больше внимания уделяется социальным аспектам модернизации
России. Этой теме будет посвящена 4-я Международная научная конференция Высшей школы экономики, которая пройдет 2-4 апреля 2003 года. Эти же проблемы обсуждались на очередном научном семинаре "Экономическая политика в условиях переходного периода".
Николай Лапин представил аналитический доклад "Как чувствуют себя, к чему стремятся
граждане России?", подготовленный по результатам мониторинга "Наши ценности и интересы сегодня", проводимого в 1990, 1994, 1998, 2002 годах. Его оппонентами выступили Леонид Ионин, Никита Покровский, Овсей Шкаратан, Азер Эфендиев


Оглавление:

Семинар
Основные факты и выводы аналитического доклада по результатам четырех всероссийских исследований в рамках мониторинга «Наши ценности и интересы сегодня»: 1990—1994—1998—2002 гг.
Аналитический доклад
"Как чувствуют себя, к чему стремятся граждане России"

1. Социальное самочувствие населения России
2. Где предпочитают работать россияне
3. Социальное расслоение российского общества
4. Куда влекут Россию ценности ее населения
5. Права и свободы граждан России: их важность и нарушаемость
6. Изменение интереса россиян к политике и средствам массовой информации
7. Социальные тенденции и проблемы послекризисной России

Семинар

Евгений ЯСИН:
Я с радостью согласился посвятить сегодняшний семинар ценностям россиян, прежде всего потому, что я экономист. Совершенно очевидно, что система ценностей, распространенная в обществе, – один из факторов экономического развития. Но и у меня, и у многих других экспертов есть опасения, что укоренившиеся в нашем обществе ценности отнюдь не содействуют решению поставленной задачи быстрого экономического роста. Хотелось бы думать, что это не так.

Николай ЛАПИН (доктор философских наук, профессор кафедры социально-экономических систем и социальной политики Высшей школы экономики, член-корреспондент РАН, главный научный сотрудник, руководитель Центра социокультурных изменений Института философии РАН): «Российское общество в последние год-полтора активно выходит из кризиса»
Мое выступление основано на результатах длительного социологического мониторинга, который уже двенадцать лет осуществляется Институтом философии и в рамках которого регулярно, каждые четыре года, проводятся масштабные полевые исследования. Мы начали заниматься этим в 1990 году и провели, таким образом, четыре больших опроса: в 1990, 1994, 1998 и в 2002 годах. Эти исследования были сосредоточены на большом количестве проблем, но сегодня мы ограничимся только той их частью, которая имеет отношение к теме нашего семинара.

Первая из них – социальное самочувствие россиян. Как мы видим в таблице 1, в 2002 году заметно увеличилась доля людей, считающих, что их жизнь стала лучше, а также доля тех, чья жизнь, на их взгляд, стабильна. Вместе с тем, 25% опрошенных отметили, что в текущем году живут хуже, чем в предыдущем. Но в прошлые годы таких людей было в два раза больше: от 42 до 50%. Итак, даже если считать, что «стабильные» живут сейчас не очень хорошо, нужно отметить, что динамика настроений российского населения в последние десять лет носит положительный характер.


Таблица 1. Вы и Ваша семья стали жить лучше по сравнению с прошлым годом или хуже? (% от числа опрошенных)


Свое ощущение большей материальной защищенности и обеспеченности респонденты проецируют и на будущее. Из таблицы 2 следует, что почти 61 % опрошенных недавно высказали уверенность, что в будущем году они станут жить лучше или, по крайней мере, сохранят сегодняшний уровень жизни.


Таблица 2. Как Вы думаете, в ближайшем году Вы и Ваша семья будете жить лучше, чем сегодня, или хуже?


Итак, данные 2002 года демонстрируют возрастание в обществе настроений стабильности и надежд на лучшую материальную обеспеченность. Более того, можно говорить, что за последние десять лет в России повысилась удовлетворенность жизнью в целом.


Рисунок 1.


На рисунке 1 видно, что, по сравнению с 1994 годом, удовлетворенность жизнью в целом повысилась более чем в два раза (с 17% до 37%) и почти достигла уровня 1990 года. По большому счету, не столько повысилась удовлетворенность, сколько снизилась неудовлетворенность российского населения, и эту формулировку я считаю одной из ключевых для нашего исследования: мы не можем рапортовать о больших достижениях, но можем констатировать уменьшение неудач.

Таким образом, в России сегодня происходит стабилизация общественных настроений и некоторое улучшение жизни. Спокойствие население за собственное будущее вернулось на уровень 1990 года. Правда, одновременно с этим продолжается ухудшение жизни беднейших слоев населения, в значительной части — пенсионеров. И это серьезная проблема.

Теперь посмотрим, где россияне предпочитают работать. Из таблицы 3 видно, что преобладающая часть российского населения хочет работать сегодня на предприятиях частного типа. В 2002 году такое желание выразило 84% опрошенных, что было в пять с лишним раз больше, чем число собственно занятых в частном секторе (около 16%). Если же проанализировать эти данные по возрастным когортам, то станет ясно, что среди ориентирующихся на частный сектор преобладает молодежь.


Таблица 3. Фактическая и желаемая занятость россиян по основной работе на предприятиях разных форм собственности (в % от числа опрошенных)


Общую ситуацию по-своему отражает еще не очень большой, но уже сформировавшийся средний класс. Здесь есть разные точки зрения. Некоторые считают, что в России его вообще еще нет, но мы не согласны с этим, и, более того, по нашим данным, последние три-четыре года численность среднего класса ежегодно растет на 1%. Сейчас около 16% населения относится к среднему классу, в котором, в свою очередь, можно выделить два основных слоя: верхний и нижний. В верхнем слое преобладают управленцы среднего уровня, часть предпринимателей и работники сферы услуг и быта — все это преимущественно специалисты с высшим или средним специальным образованием. Нижний слой — преимущественно рабочие и, отмечу, значительная часть гуманитарной интеллигенции. Интересно, что субъективно половина населения относит себя к среднему классу. Это означает, что средний класс уже выполняет или начинает выполнять — по большей части символически — интегрирующую функцию в обществе.

Некоторые выводы. Во-первых, большинство трудоспособного российского населения предпочитает работать в частном и смешанном секторах. Во-вторых, практически все хотят иметь возможность выбора между частными, государственными и смешанными предприятиями и, в том числе, возможность менять свой выбор в зависимости от изменения жизненной ситуации, возраста и здоровья. В-третьих, российский средний класс уже возник, растет и способствует консолидации общества.

Что касается новой иерархии ценностей, то с самого начала у нас была достаточно общая гипотеза: в условиях социетального кризиса ценности населения и их динамика выполняют функцию аттрактора, который как бы втягивает большую часть общества в его будущее, — динамика ценностей населения опережает реальность. Эту гипотезу трудно верифицировать, но в ее доказательство можно привести некоторые данные, зафиксированные в сводной таблице изменений структуры ценностей россиян (таблица 4).


Таблица 4. Структура и динамика ценностей населения России, 1990—2002, в % от числа опрошенных


Таблица позволяет увидеть две тенденции. Во-первых, мы можем наблюдать четыре слоя ценностей, различающихся по уровню их поддержки населением. Особенно отчетливо выделяются верхний и нижний слои: различия в интенсивности поддержки ценностей внутри них меньше, чем между соседними слоями. Как видно, эти крайние слои — интегрирующее ядро и конфликтогенная периферия — весьма стабильны: все двенадцать лет они почти не меняются по составу и даже по последовательности образующих их ценностей. Только в 2002 году ценности семьи вышли в ответах респондентов на первый план, опередив ценности порядка в обществе.

Зато промежуточные слои демонстрируют высокую мобильность, внутри них интенсивность поддержки ценностей очень динамична. И в этой динамике видна вторая тенденция: от года к году все больше поддержки у российского населения находят ценности либерального характера — свобода, независимость, инициативность. Независимость и инициативность в 1990 году занимали соответственно десятое и одиннадцатое места, а сейчас вышли на пятое и девятое места, переместились в «интегрирующий резерв». Напротив, ценности традиционалистского характера, такие, как традиционность, самопожертвование, опустились вниз, их поддержка уменьшилась; другие, универсальные, ценности стали окрашиваться в тональности растущего либерального слоя. Общий вывод: структура ценностей среднего российского человека меняется в сторону либерализма. Можно даже сказать, что в России уже сложилась ценностная поддержка процессов либерализации, понимаемой, конечно, не в узком экономическом, а в широком, социокультурном смысле — как увеличение социальной свободы.

С самого начала, в 1990 году, мы включили в наше исследование вопрос об основных правах и свободах человека, которые к сегодняшнему дню стали конституционными правами и свободами граждан России. В таблице 5 представлено изменение их значимости для россиян за истекшие двенадцать лет.

Прежде всего, отчетливо выделились пять наиболее значимых, очень важных прав. К 2002 году на первое место вышло право равенства перед законом (и судом). Далее следуют: право на личную безопасность, право на собственность, право на труд и на образование. Эти права и свободы почти всегда входили в первую пятерку, но их отрыв от остальных не был столь заметным.

За ними следуют еще две позиции — определенно важные права — право на тайну личной переписки и право на язык, культуру своего народа. Личная тайна таким образом оказывается для рядового россиянина важнее, нежели свобода публичного слова. Можно по-разному оценивать этот факт и видеть в нем свидетельство низкого уровня гражданственности населения, но, увы, нужно признать его устойчивость: он наблюдался и в 1998 году.


Таблица 5. Важность соблюдения прав и свобод человека (изменения с 1990 по 2002 гг.)


Свобода слова и религиозная свобода образуют группу пожалуй, важных свобод. Наконец, со значительным отставанием, как менее важное, фигурирует право на эмиграцию, а замыкает список, как пожалуй, не важная, свобода объединений, групп, союзов, политических партий. Обе эти позиции устойчиво находятся на последних местах с 1990 года. Здесь возможна простая интерпретация: население не сталкивается с ограничениями этих прав и свобод, а обычно больше ценится то, что встречает сопротивление или отсутствует. Но, возможно, здесь необходимо говорить о низкой значимости в глазах населения реально существующих союзов и партий. Во всяком случае, по нашим данным, политические партии в среднем пользуются доверием лишь 5,6% населения, что, как известно, практически не превышает «проходной балл» на выборах в Государственную думу.

Но дифференциация — лишь один аспект темы о правах и свободах. Второй, еще более значимый аспект — их нарушаемость, данные о которой — вместе с данными о попытках граждан защитить свои права и о степени успешности этих действий — представлены в таблице 6.


Таблица 6. Нарушаемость прав и свобод человека в России, 2002 г.

При пристальном взгляде на эту таблицу и соотнесении ее с предыдущей, привлекают внимание некоторые параллели и контрасты. Первые пять прав, отнесенных респондентами к категории очень важных, почти целиком оказались в числе наиболее нарушаемых и самых отстаиваемых. Самое важное для российского населения фундаментальное право равенства граждан перед законом находится в первой пятерке по частоте нарушений; оно стало лидером по противостоянию нарушениям и одновременно — аутсайдером по успешности такого противостояния, т.е. лидером по безуспешности.

На приведенном ниже рисунке 2 ясно видно, что чем важнее для российского человека то или иное право, тем чаще оно нарушается. Все пять самых важных, по оценкам респондентов, прав попали в число самых нарушаемых, по их же оценкам. Вместе с тем, чем важнее право и чем оно чаще нарушается, тем реже удается гражданину защитить его перед судом. Анализируя эту ситуацию, я прихожу к выводу, что среди социальных и социально-политических вопросов ключевым стало противоречие между свободой, которую так или иначе получили граждане, и ее незащищенностью. Это противоречие образует своего рода тиски, в которых зажаты самостоятельность и инициатива граждан, блокирован потенциал либеральных ценностных ориентаций населения.

Рисунок 2. Важность и нарушаемость прав и свобод в России, 2002 г.

Свободе противостоит двойственная вседозволенность: «снизу» и «сверху». С одной стороны, государственные служащие считают возможным действовать, нарушая закон, что, кстати, имеет своим следствием катастрофически низкий уровень доверия к правоохранительным органам (милиции, прокуратуре, суду). Уже в 1990 году он был очень низким, но сейчас он в три раза ниже, чем в 1990 году, и здесь не заметны изменения в лучшую сторону. С другой стороны, точно так же нарушают закон и другие слои населения, демонстрируя таким образом «вседозволенность снизу».

И последняя тема – послекризисная Россия. За ней стоит следующий вопрос: завершен ли первый этап российской либерализации? Я считаю, что российское общество в последние год-полтора не просто начинает выходить из кризиса, а активно выходит из него. Это не значит, что Россия полностью вышла из кризиса — этот процесс происходит неравномерно в разных сферах жизни и в разных слоях населения. Кроме того, сохраняется слой людей, у которых материальная жизнь продолжает ухудшаться. И только когда это ухудшение будет сведено к нулю, можно с уверенностью будет говорить о выходе из кризиса.

С другой стороны, как мы видели, в России по-прежнему нарушаются важнейшие права и свободы граждан. И, повторю, они нарушаются и властями, и самими гражданами, а потому сегодня очень остро стоит проблема гражданской культуры всего российского населения, для решения которой, мне кажется, нужно предпринимать что-то решительное и неординарное, например, ввести в школы и вузы обязательное изучение основ Гражданского и Уголовного Кодексов.


Вопрос из зала:
Когда вы говорите о социальном самочувствии россиян, вы имеете в виду их собственные, субъективные оценки, или речь идет о каких-то объективных данных?


Николай ЛАПИН:
Конечно, мы привлекали экономическую, статистическую и нестатистическую литературу, но самостоятельным обследованием реального положения дел не занимались: для этого есть другие институции, например, Госкомстат. Мы осознанно основываемся на субъективных оценках, на «мнениях». Речь идет о самочувствии в буквальном смысле слов – о том, как люди себя чувствуют. Опыт показывает, что самооценка здесь отражает реальность — по крайней мере, в тенденции.


Ольга КУЗИНА (кафедра экономической социологии Высшей школы экономики):
Мне кажется, связь между важностью и нарушамостью прав и свобод имеет не некий «объективный» характер, а задана самим методом исследования. Для безработного респондента всегда важнейшим окажется право на труд, а для ограбленного — право на личную безопасность. Но если право не нарушается, это не значит, что оно не существенно, — стоит его нарушить, и человек сразу отнесет его к числу самых важных.


Николай ЛАПИН:
Я считаю, что это нормально. Это значит, что речь идет о действительно значимых правах, значимых сегодня, в конкретный этап развития общества, а не об абстрактных и абсолютных характеристиках современного человека.


Леонид ИОНИН (доктор философских наук, профессор, декан факультета прикладной политологии Высшей школы экономики): «Из представленного доклада не очевидно, что российское общество движется в сторону либеральных ценностей»
Я бы хотел высказать несколько критических соображений. Первое. В одном месте вы противопоставляете традиционные ценности либеральным, а в другом отождествляете либеральные с современными. Эти соположения кажутся мне спорными и непоследовательными: в каких-то обществах традиционными ценностями являются либеральные, а в каких-то современными ценностями являются, напротив, далеко не либеральные. Здесь необходимо более четкое разграничение категорий, скажем, антропологическое — современное/традиционное, или политическое — либеральное/консервативное. Если эти континуумы четче проследить, то, мне кажется, получится более выразительная и, может быть, даже более точная картина.

Еще одно соображение. Из представленного доклада не очевидно, что российское общество движется в сторону либеральных ценностей. Семья, порядок — ценности достаточно консервативные и традиционные; свобода — да, здесь есть положительная динамика, но надо понимать, из чего конструируется эта ценность, ведь, вероятно, разными респондентами она понимается по-разному.

Если мы возьмем проблему важности соблюдения прав и свобод человека, то и здесь, в действительности, не увидим никакого движения в сторону либерализма. Равенство перед законом — это социологическая интерпретация того, что общественное сознание понимает под словом справедливость. А справедливость — понятие очень консервативное и, я бы даже сказал, социалистическое… Другие доказательства движения в направлении сколько-нибудь сознательной либерализации ценностей также не кажутся мне убедительными. Хотя бы потому, что самое важное для борцов за свободу — свобода слова, свобода религии и свобода объединений — оценивается населением формулами «пожалуй важно» или «вообще не важно». А ведь именно эти ценности представляют собой самую сердцевину либерализма. Пусть, как мы говорим, наибольшее внимание населения привлекают именно те права и свободы, которые нарушаются и ограничиваются, но почему же тогда население столь вяло оценивает важность свободы слова? Я везде читаю и слышу, что она нарушается бесконечно и вопиющим образом, а в материалах опросов она оказывается в категории «пожалуй, важное». Значит, население либо еще не либерализировалось в достаточной степени, либо не либерализуется вообще.

В заключение я хотел бы задать несколько вопросов. В докладе сказано, что в сознании каждого человека многие ценности связаны между собой и образуют определенную иерархию. Здесь речь идет о ценностях индивидуальных или о какой-то конструкции ценностей массового сознания? С чем мы собственно имеем дело: интегральной характеристикой массового сознания, со «средним арефметическим» социологических замеров или с чем-то еще? И отсюда второй вопрос: насколько осознанно мы используем в сегодняшнем разговоре словосочетание «система ценностей»? В какой степени ценности системны, есть ли здесь различия между массовым и индивидуальным сознанием?


Николай ЛАПИН:
Я предпочитаю говорить о структуре ценностей. Вопрос об их системности, действительно, не ясен.

Что касается соотношения индивидуального и массового сознания, эта проблема хорошо разработана теоретической социологией. Можно сослаться, например, на авторитет Ламбера Кетле или Пауля Лазарсфельда.


Никита ПОКРОВСКИЙ (доктор социологических наук, профессор, заведующий кафедрой общей социологии Высшей школы экономики): «Мы живем в обществе, у которого изменилась «ткань», прежде всего — ценностная»
В биологии есть такое понятие — «измененная ткань», это ткань, которая держит какую-то систему в организме, но сама обладает совершенно иными биологическими свойствами. У меня такое ощущение, что мы живем в обществе, у которого изменилась «ткань», прежде всего — ценностная. Слова могут быть старыми, традиционными, а смыслы, которые общество вкладывает в эти слова, уже существенно изменились…

Скажем, в книге нашего коллеги Азера Эфендиева, посвященной социальному самоощущению студентов, можно прочесть, что они определяют себя как самую оптимистичную группу населения России. Складывается замечательный образ: племя младое, незнакомое, растущее, смотрящее вперед. Но что подразумевает этот оптимизм? Нормативность взятки, нормативность родительских рычагов воздействия на карьеру, нормативность силового давления для достижения своей цели. «Ткань» оптимизма изменилась, общество существует в уже новой системе координат. Также изменилась «ткань» понятий «работа», «труд», «знание», что для нас особенно небезразлично: возникла и стала преобладающей ориентация на полезные, утилитарные знания, которые естественно противостоят традиционному самоценному знанию, знанию как таковому. Преступность, например, перестала быть чем-то маргинальным, находящимся за пределом нормативного общества, сегодня она интегрирована в него и стала почти нормативной. Все это ставит под вопрос адекватность тех параметров изменения ценностной системы, с которыми мы продолжаем работать.

Каковы характерные черты «нового человека»? Первое: я вижу ориентированность на материальное потребление, которое стало сквозным стержнем, выстраивающим и культуру, и все остальные структуры общества, причем как в России, так и за пределами России, как в «третьем мире», так и в любом другом.

Второе: сужение поля социального интереса. Современный человек не ставит перед собой универсальных целей познания, политической или экономической деятельности. Он целиком сфокусирован на том, чтобы найти и выстроить свой сегмент в этом мире и чтобы выразить себя в этом сегменте.

Третье: пластичность. Она, на мой взгляд, особенно интересна. Уверяю вас, современное общество выдержит все. Предвосхищение некоторых политических деятелей о каком-то социальном взрыве, о революции, на мой взгляд, фантастично именно потому, что в российском обществе уже нет такого рода социальной энергии.

Четвертое: лакуны в системе нравственных ценностей. Если когда-то, даже в советские времена, система ценностей была подобна кирпичной стене, где каждый кирпичик прилегал друг к другу, то сейчас мы видим в ней огромные пробелы, зоны неопределенности, где можно поступать и так, и иначе. В классике социологии это определяется понятием «аномия общества».

Пятое: господство горизонтальных социальных структур. На наших глазах резко падает значимость ориентации на начальство, на высшую власть. Разумеется, в разных социальных слоях и группах это происходит по-разному. Но, в принципе, сегодня горизонтальная сетевая структура поддержки, информированности, на мой взгляд, гораздо более значима, чем раньше. Вертикали рушатся, и уровень власти и уровень населения не нуждаются теперь во взаимодействии или в современной коммуникации; можно сказать, что политика сейчас изолирована от народных масс.

Очень важно для характеристики этой новой эпохи сказать о структуре социального времени. Она также претерпела существенные изменения. История потеряла ретроспективную глубину, ориентацию на традицию и превратилась в набор так называемых icons, символов. Для русской истории это Петр I, Пушкин, Николай II, Лев Толстой. Они не связаны друг с другом, это своеобразные симулякры, которые не имеют к подлинной истории никакого отношения и функционируют в некоей виртуальной реальности, в качестве героев юбилейных торжеств или рекламы. Время теперь течет только здесь и теперь, оно не имеет ни перспективы, ни ретроспективы, никто не строит длительных планов. Современное время — это время коротких отрезков и краткосрочных проектов.

Можно продолжать описывать новую реальность и нового человека, но нужно остановится. Важно сказать, что вышеозначенные тенденции все глубже и глубже входят в ткань общества и в значительной степени определяют его специфику. Россия же отнюдь не находится в арьергарде, в обозе этого движения. В советские годы ее социальные структуры были ослаблены, и потому в нынешнюю эпоху она оказалась особенно восприимчивой к внешнему миру и его новым условиям.


Овсей ШКАРАТАН (доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой социально-экономических систем и социальной политики Высшей школы экономики): «Совершенно не очевидно, что Россия в ценностной системе координат находится и должна находиться ближе к Западу, чем к Востоку»
Посмотрим, как оценивает степень либерализации современной России другая исследовательская группа, не менее сильная и не менее талантливая. Авторитетные социологи Лев Гудков и Борис Дубин, опирающиеся на достаточно репрезентативные результаты опросов и мониторинга Всероссийского центра по изучению общественного мнения (ВЦИОМ), по итогам периода реформ сделали такой вывод: «В некотором отношении российское общество сегодня стоит от цели десоветизации страны дальше, чем в начале 1990-х годов, по крайней мере, от тогдашних представлений и ожиданий». Далее они рассматривают эти представления и ожидания, включающие в себя такие фундаментальные понятия как реформа, демократизация, цивилизация, и показывают, что за десять прошедших лет в глазах населения они потеряли свою определенность и конкретный смысл. Сегодня не менее 40-46% респондентов затрудняются ответить на вопрос: «Следует ли продолжать реформы или их нужно прекратить?».

Как это можно объяснить? Отвечу цитатой из блистательного знатока России Джеймса Биллингтона. Он писал следующее: «Не раз русские пытались завладеть плодами других культур в одночасье, без переходного процесса, медленного роста, углубленного понимания. Россия приняла византийское наследие так сказать оптом, не вникая в подробности и не усвоив традиции спокойных сдержанных философских рассуждений… Радикальная интеллигенция благоговела перед свободной наукой XIX века, однако же не воссоздала ту атмосферу свободной критики, которая сделала возможным научный прогресс».

Мне кажется, что эти слова напрямую относятся и ко всей истории реформирования экономико-социальной сферы постсоветской России, истории, которая является прямым продолжением этой несчастливой национальной привычки пытаться овладеть плодами других культур в одночасье. Все модернизации проводятся, исходя из необходимости следовать эталонам других стран, ушедшим далеко вперед. Но решение об этом принимается очень небольшой группой лиц, поскольку не находится каких-то широких заинтересованных в этом социальных групп — ни среди населения, ни среди чиновников, ни среди менеджеров.

Так было и в ельцинской России: место предпринимателей и общественно-политических деятелей пришлось занимать заведующим лабораториями, преподавателям и прочим интеллигентам или, как многие выражаются, полуинтеллигентам, которые играли роли предпринимателей и политиков. Судьба всех модернизаций в России, не только нынешней, точно описывается гениальной фразой господина Черномырдина: «Хотелось как лучше, получилось как всегда». Кстати, проявления безалаберности и головотяпства — неизбежное следствие того, что реформы проводятся в интересах виртуальных, а не реально существующих групп нашего общества. Это очень важный момент.

К разговору о либерализации, я хочу заметить, что в современном мире существуют эффективные технологичные экономики, организованные отнюдь не по западной, либеральной модели. Есть и высокоэффективные коллективистские цивилизации — китайская, японская, и они успешно конкурируют с западным индивидуализмом. Совершенно не очевидно, что Россия в ценностной системе координат находится и должна находиться ближе к Западу, чем к Востоку: ведь сегодня, например, мы говорим о динамике лишь одного, поверхностного ценностного слоя, а более глубокие, если угодно — архетипные, слои ценностей нашего населения никем не изучены, и мы даже не знаем, как их исследовать.

Здесь возникает альтернатива: либо мы признаем «однолинейность» цивилизации и бросаем все силы на то, чтобы догнать Запад, либо исходим из сосуществования разных типов развития и ищем свой. Мы уже выбрали первое и, мне кажется, этот выбор лежит в основе многих наших проблем. Я помню, Владимир Мау сказал как-то, как хорошо было бы в России без всеобщего избирательного права — если бы голосовали только те, кто имеет собственность. Может быть. Наверное, еще лучше было бы, если бы в России жили шведы или швейцарцы.


Азер ЭФЕНДИЕВ (доктор философских наук, профессор, декан факультета менеджмента Высшей школы экономики): «В общественных структурах, находящихся в ситуации "перехода", главную роль играет не массовость поддержки ценностей, а нормативная логика, которая постепенно осмысливается населением»
Проблема, которую мы сегодня обсуждаем, — не просто ценности современного российского общества, а их взаимосвязь с его развитием, проблема ограничений, которые они накладывают на наши возможности в области экономики и политики. А потому я в первую очередь хотел бы спросить: насколько адекватна такая постановка вопроса, есть ли вообще внешние ограничения у реформ или их успех зависит лишь от изобретательности реформаторов?

Для начала я хотел бы остановиться на методологии предложенного нам исследования. Я сам занимаюсь и анализом эмпирических данных, и социологической теорией и, в частности, проблемами адекватности социологических исследований ценностной структуры общества. Кстати, должен сказать, эмпирическая социология до сих пор не может обосновать разграничение собственно ценностей и человеческих представлений о них. Но, независимо от этого, я считаю, что для дальнейшей работы над этой темой нам необходимо использовать кластерный анализ: его результаты были бы намного убедительнее и выявили бы совершенно новые аспекты затронутых проблем. То, с чем мы имеем дело сегодня, — это суммарное мнение людей о ценностях, набор которых, кстати, мы сами им предложили, это общая сумма, поле высказываний. Но отдельного человека или конкретную группу мы не видим, мы не знаем, кто поддерживает свободу слова, к какой социальной группе он относится, какие другие права и свободы он считает важными, как он трактует соответствующие понятия, как сочетается с другими сторонниками этой свободы и т. п. Кластерный анализ позволил бы нам получить детальную картину и, возможно, заставил бы нас выстроить совершенно другие концепции.

Кроме того, мои собственные исследования в этой области четко показали, что мы напрасно так много внимания уделяем ценностям — пренебрегая тем самым практическими нормами поведения. Непосредственным инструментом организации социальной жизни являются не абстрактные ценности, а нормативные стандарты поведения. И если смотреть на современную жизнь с этой точки зрения, окажется, что под ценностями свободы и либерализма на уровне поведения скрываются анархия и вседозоленность. На уровне каждодневно воспроизводимых, самовозобновляемых, устойчивых социальных образцов наше общество совершенно дезорганизовано. Видимо, в общественных структурах, находящихся в ситуации «перехода», главную роль играет не массовость поддержки ценностей, а нормативная логика, которая постепенно осмысливается населением. Где мы видели, чтобы в ходе такого «переходного» этапа общественной жизни все вдруг стали поддерживать совершенно новую систему ценностей? Есть некий авангард, который вносит эти ценности в сферу поведенческих норм, и только благодаря этому через какое-то время они становятся общими для всех.

Что касается диагноза современного состояния общества, то здесь я согласен с Николаем Лапиным: наше общество стабилизировалось. Это главное. Общество приняло, легитимировало свое нынешнее состояние, смирились даже самые бедные. Но что это за состояние, какое общество мы в результате получили? Где мы оказались с точки зрения наиболее глубинных, как говорил Парсонс, конечных смыслов бытия, с точки зрения той жизненной сферы, где Бендукидзе равен с уборщицей, с точки зрения простых вопросов — как мы понимаем смысл жизни, во имя чего живем, каким образом должны поступать? Именно на этом уровне мы оказались дезорганизованным обществом. В экономике ли, в политике ли, в других ли сферах жизни, мы обнаруживаем: морально-нравственная, корневая структура нашего общества дезорганизована настолько, что это стало реальным препятствием, главным ограничением дальнейшего развития всех сфер нашей жизни.

Сколько раз обсуждалось место России между Западом и Востоком, но при этом ни разу не задавался вопрос, почему в Китае, отчетливо восточном обществе, возможно эффективное развитие? Есть разные уровни социальных закономерностей и первый из них, на мой взгляд, обязателен для любой социальной системы и не зависит от ее культурно-исторических особенностей. Это уровень элементарных принципов — «не кради», «не лги» и т. п. Когда он работает, не обеспечивает стабильное, организованное воспроизведение социальных систем, бессмысленно спорить о Востоке и Западе. Такое общество не может реализовать те преимущества, которые заложены в социальной кооперации и социальном взаимодействии вообще.

Может быть окружающая нас реальность, то, что мы видим сами, не подтверждает результаты наших исследований: мы постоянно имеем дело с различными институциями и как-то, с их помощью или вопреки им, устраиваем свои дела, получаем гранты. Мы не можем закрывать глаза на происходящее вокруг нас и исходить только из таблиц и графиков. Да, институты есть, но они малоэффективны. Слишком много и слишком большие издержки. И если общество стабилизировалось в этих условиях, то оно будет их воспроизводить. А исторический опыт показывает, что малоорганизованные, со слабой системой социальных сдержек и взаимодействий общества могут существовать очень долго.

В чем причины нынешней ситуации? Мне кажется, мы чрезмерно увлеклись проблемой формы социальных действий, забыв, собственно, об их сути. Наши реформы носят формальный характер и не затрагивают устойчивое, нравственное, каждодневно воспроизводимое ядро человека. На уровне формы мы уже — одно из самых развитых государств. А в действительности?.. Абсолютизация формы и недооценка неформальных оснований социальной жизни приводит только к таким результатам.

Наталья ТИХОНОВА (Институт комплексных социальных исследований РАН): «Основная причина замедленного развития России в том, что элиты отождествляют себя с обществом и не делают никаких поправок на ценностные различия между ними»
Основной пафос доклада, на мой взгляд, связан с доказательством отсутствия в России 1990-х годов кризиса ценностей, о котором так много было сказано и говорится до сих пор нашими публицистами. Исследование группы Николая Лапина демонстрирует, что кризиса ценностей не было и нет и что общество постепенно осваивает новые ценности и медленно движется в сторону либерализма. Я с этим совершенно согласна, и исследования нашего института это подтверждают.

Действительно, есть сдвиги в представлениях о том, что допустимо в поведении, но это не является свидетельством кризиса. Взятки стали социальной нормой, но лишь потому, что оказались самым эффективным и экономичным способом решения проблем. Однако, по нашим данным, это никого не устраивает, и на вопрос «хотели бы Вы решать свои проблемы другими способами?» те, кто признается во взяточничестве, почти всегда дают положительный ответ. Кроме того, когда мы говорим о тех же взятках, мы исходим из того, что происходит в нашей среде, столичной и обеспеченной; это еще не значит, что также дела обстоят во всей России.

И здесь я хотела бы напомнить коллегам о принципиальной характеристике нашего общества: его ценности и ценности его элиты далеко не тождественны и, более того, со временем все больше разнятся. Именно в этом я вижу основную причину нашего замедленного развития: элиты отождествляют себя с обществом и не делают никаких поправок на эти ценностные различия, что очень сильно снижает эффективность российского управления.


Людмила ХАХУЛИНА (руководитель отдела экономических исследований ВЦИОМ): «За прошедшие годы либеральные ценности потеряли много сторонников»
Если сравнить, как отвечали респонденты на вопросы о либеральных ценностях в начале 1990-х годов и сейчас, то, действительно, окажется, что за прошедшие годы эти ценности потеряли много сторонников. С чем это связано? В начале 1990-х годов либеральные ценности носили для российского человека умозрительный характер и ассоциировались у него с Западом и надеждами на лучшую жизнь. Теперь же, через десять лет перемен каждый россиянин может примерять эти либеральные ценности к своей жизни, исходя из собственного реального опыта.

Каков же этот опыт? Несложно предположить, что в начале 1990-х годов либеральные ценности пользовались поддержкой двух возрастных групп населения — молодежи и людей среднего возраста. Через десять лет эта молодежь превратилась в людей среднего возраста, люди среднего возраста стали ближе к людям пожилого возраста, и в социальную жизнь вошла молодежь, которая в начале 1990-х была совсем юной. Какие изменения произошли в их отношении к либеральным ценностям? Понятно, что люди пожилого возраста сохранили очень настороженное отношение к ним, в этом смысле почти не изменившись. Новая ценностная конфигурация образовалась в других возрастных группах, у молодежи и людей среднего возраста: те, кто добились успеха, продолжают поддерживать эти ценности, а те, кто рассчитывали на успех, но не добились его, резко поменяли свою ориентацию и вернулись к прежним ценностям или стали более осторожны в отношении к новым. Новая же молодежь неожиданным образом оказалась совсем неактивна в поддержке либеральных ценностей. Более того, мы фиксируем у них востребованность старой, советской ценностной системы: видимо, дело здесь в отсутствии реального советского опыта и восприимчивости к советской мифологии: бесплатным квартирам, стабильным зарплатам и т. п.

Таким образом, в каких-то направлениях либерализация идет быстро, в каких-то — медленно, где-то, напротив, сворачивается, и за этими различиями стоят в первую очередь возрастные сдвиги. Я не знаю, как можно судить о ценностных ориентациях общества в целом, но, мне кажется, изучение ценностей современной молодежи может дать ключ к пониманию нашего будущего.


Вадим РАДАЕВ (проректор Высшей школы экономики, заведующий кафедрой экономической социологии Московской высшей школы социальных и экономических наук):
Должен признаться, что предложенный подход вызывает у меня массу вопросов. И дело здесь не в самой методологии или, тем более, опросной части, а в ее интерпретации. Исследование явно дает нам важные результаты, но что с ними делать — мне не ясно. Можно ли суммировать ценностные установки? Так ли легок путь восхождения от микро- к макро-? Будет ли более адекватной кластеризация? Как понимать смысл слов, обозначающих ценности? Что есть для нас порядок и свобода? Я в данном случае говорю даже не о респондентах, а о нас самих — понимает ли исследователь, какой смысл он вкладывает в эти слова?

Следующий вопрос закономерен: а ценность ли то, о чем мы спрашиваем и что измеряем? Или это суждение о ценностях? Действительно ли оно относится к каким-то моральным императивам или лишь обозначает некие образы? В какой степени эти образы или суждения связаны с практиками повседневной деятельности, а в какой — формируются средствами массовой информации? И, наконец, самый сложный, на мой взгляд, вопрос: что означает обозначения некой позиции, суждения как важного? Например, по данным опросов, в России снизилась потребность в свободе объединений. Что это означает: что гражданского общества у нас нет и оно никому не нужно или что оно, напротив, уже построено?


Николай ЛАПИН: «Сейчас Россия получила возможность вернуться на свой естественный путь развития — от традиционалистского общества к либеральному»
Я выражаю огромную благодарность всем участникам семинара. Я рассматривал и продолжаю рассматривать свое сообщение как способ побудить коллег-социологов к верификации своих высказываний и гипотез эмпирическими данными. Гипотеза — основная форма развития научного знания, но она нуждается в подтверждениях.

Я с удовольствием заметил, что приведенные мною факты — и тезис об улучшении социального самочувствия россиян, и типология важности прав и свобод, и ее соотношение с их нарушаемостью — не вызвали серьезных возражений.

Другое дело — интерпретация результатов. Действительно, одни и те же данные можно интерпретировать по-разному. Ключевой вопрос — что мы измеряем: ценности или что-то другое? Во-первых, не мы разработали эту методологию изучения ценностей, мы взяли за основу подход таких зарубежных исследователей, как Рокич и Инглехарт, а также использовали идеи российских социологов — Ядова, Здравомыслова, Наумовой, которые непосредственно разрабатывали методику нашего исследования, в особенности его ценностный блок. Во-вторых, как же мы измеряем не ценности, если просим респондентов выразить степень согласия (по одиннадцатибалльной шкале) с общепонятными суждениями, каждое из которых содержит тот или иной ценностный аспект? Обращаю ваше внимание, что еще в 1992 году мы полностью опубликовали список из 44 суждений, которые предлагали респондентам, в журнале «Мир России» (№ 1), и потом еще трижды публиковали его: в 1996, 1998 и 2000 годах. Так что методы ценностного блока нашего исследования давно открыты для обсуждения.

Согласен, что смыслы старых слов, обозначающих ценности, могут быть сегодня существенно изменены. Но, повторяю, мы не спрашивали респондентов о ценностях как об отдельных словах-понятиях, а просили выразить степень своего согласия с ценностными суждениями. Смысл этих суждений абсолютно ясен и не зависит от общественных трансформаций. Суждения сформулированы так, чтобы их однозначно понимали и доктора наук, и неграмотные люди, живущие в глубинке.

Но есть другой, более тонкий вопрос: с какими ценностями соотносятся эти 44 суждения? Изначально мы соотносим их с 14 ценностями: 7 терминальными и 7 инструментальными. Однако провести различие между первыми и вторыми весьма не просто. Например, можно из некоторой группы суждений синтезировать терминальную ценность «власть», а можно — инструментальную ценность «властность». Более того, из наших 44 суждений можно синтезировать не 14, а 12 или 16 ценностей. В этом я вижу не минус, а плюс нашей методики — ее открытость к различным и множественным интерпретациям. Возможно, именно с этой ее открытостью связаны некоторые сомнения, прозвучавшие в сегодняшних выступлениях.

Да, в сознании россиян пульсирует сложная, многослойная, во многом противоречивая структура ценностей. Меня, например, тоже тревожит сосуществование свободы с вольностью (по содержанию близкой, но не тождественной вседозволенности). Здесь я могу дать два пояснения. Во-первых, ценность вольности поддерживает явное меньшинство россиян (до 25%), а подавляющее большинство отвергают ее как антиценность. Во-вторых, не менее распространена была вольность и прежде, и не только в советской России, о чем мы знаем из истории. Добавлю, что и в советское время не было «кирпичной стены» ценностей: задачу соорудить такую стену ставили партийные и комсомольские органы, но и у них в этом отношении получалось, «как всегда», о чем свидетельствуют и художественные произведения, и результаты опросов Центра изучения общественного мнения «Комсомольской правды» начала 1960-х годов, которые заново воссоздал Борис Грушин в свой книге «Четыре жизни России» (см. том 1).

Теоретический смысл имеют высказанные Леонидом Иониным соображения об оппозиции «либеральное — традиционное». В моей интерпретации это не политологические термины, а социокультурные, даже шире — социетальные. Речь идет не о каком-либо либеральном мировоззрении или взгляде, а о типе общества. Таких всего два. Их можно описать другими терминами: открытое и закрытое. Либеральное общество — то, которое позволяет индивиду самому делать выбор под свою ответственность; традиционное — то, которое преимущественно предписывает индивиду, как ему надо поступать. Конечно, в континууме между этими идеальными типами имеется широкий спектр промежуточных. Спрашивается: может ли иметь место трансформация одного типа в другой?

Опираясь на факты истории, я отвечаю: да. В одних случаях наблюдается либерализация традиционных обществ, в других — традиционализация либеральных обществ. Это естественный процесс диффузии социокультурных ценностей, норм и образцов. Нередко его интерпретируют в терминах «догоняющей модернизации». Я этого не делаю и согласен с критикой идеологии и практики «догоняния». Но я не разделяю и противоположную концепцию параллельности эволюции разных стран и культур. В действительности речь должна идти о взаимодействии и, отчасти, взаимопроникновении разных культур при сохранении самостоятельности их векторов в настоящем и будущем. России не надо стремиться (или стыдиться) быть «другой Европой»: она давно другая — это Восточная Европа как географический и историко-культурный факт; но именно Европа, а не Азия или Африка. Со временем в России сформировалось евразийское общество, но асимметричное, с доминированием европейского компонента. В этой асимметрии и заложено то сосуществование либеральных и традиционалистских тенденций в развитии нашего общества, которые мы видим в его истории и с которыми сталкиваемся сегодня.

Сейчас, наконец, Россия получила возможность вернуться на естественный путь развития — от традиционалистского общества к либеральному. Ценности свободы, наконец, утверждаются в сознании и бытии россиян, хотя и не так скоро и гладко, как нам бы этого хотелось. Правда, пока мы не видим подтверждения этого в реализации политических прав и свобод. О чем это говорит? О том, что мы неправильно фиксируем динамику ценностей? Может быть. Но, скорее, о том, что эволюция структуры ценностей в России опережает ее политическую практику, прежде всего практику реализации этих прав, которую обеспечивают политические институты.

Где за десять лет произошли успешные комплексные институциональные изменения? Назовите мне такую страну! Назовите страну, где нет коррупции! Реформировать общество так же «просто», как вырастить на даче английский газон: за пять лет не получится, а лет через триста — пожалуйста. Леонид Гордон в последние годы подчеркивал, что сроки такого рода социетальных изменений измеряются не годами, а поколениями.

Вот, кстати, еще одна проблема: что такое поколение? Чем оно отличается от формальной возрастной когорты? Можно ли разделять массовое поколение и поколение элиты, ведь очевидно, что эти группы живут совершенно по-разному, у них даже разные временные рамки — социальная жизнь быстрее сжигает элиту, особенно в политической сфере.

Какую Россию мы теперь обретаем? Иначе говоря, какой закрепляется здесь социальный порядок? На этот вопрос должны дать ответ новые исследования. Меня это очень волнует.


Евгений ЯСИН:
Я глубоко убежден, что перед нами стоит очень мало таких задач, для решения которых требуются только юристы, только экономисты или только социологи. Мы живем в разностороннем и разнообразном мире, каждая часть которого прочно связана со всеми остальными. Именно поэтому вопрос, позволит ли наша система ценностей добиться таких же экономических результатов, как, скажем, Японии и Корее, носит столь принципиальный характер.

В Корее, например, после войны 1953 года за сравнительно короткое время годовой доход на душу населения поднялся со 150 до 18000 долларов! Как это произошло? Сами корейцы связывают свой успех с трудолюбием и любовью к знаниям. По их словам, все это время образование было приоритетной часть бюджета и корейского государства в целом, и каждой корейской семьи в отдельности. Не знаю, так это или не так, но результат налицо. У нас нет ни западной «протестантской этики», ни восточной «рисовой культуры», но у нас есть другой ресурс, общий для всех постиндустриальных обществ, — творческие способности, инновационное мышление, стремление к знаниям. В этом я вижу основу нашего движения вперед.

Подводя итоги сегодняшнего разговора, мы можем сделать два основных вывода. Первое: Россия — консервативная страна. Несмотря на все катаклизмы и исторические разрывы XX века она продолжает жить одними и теми же традиционными ценностями, как при старом режиме, как в советскую эпоху. Этот тип цивилизации оказался в России очень устойчивым и, если угодно, крепостное право в ней сохраняется по сию пору. Тот перелом, который мы переживаем, начиная с конца 1980-х годов, по-моему, гораздо более важен для истории нашей страны, чем, скажем, Октябрьская социалистическая революция, потому что именно сейчас этот тип цивилизации подвергается наиболее существенным за последние столетия изменениям, Россия наконец интегрируется в открытое мировое сообщество. Сможем ли мы встроиться в него со своей культурой? Сможем ли мы как-то трансформироваться? На эти вопросы мне трудно ответить.

Второе: социальные сдвиги в этом направлении все-таки происходят, пусть медленно, пусть лишь в отдельных поколениях. Эту тенденцию очень важно сохранить. Возможно, здесь сказывается мое марксистское образование, но я убежден, что в основе любой социальной трансформации лежат изменения реальных, повседневных отношений, как социальных, так и экономических. Они дают толчок изменениям следующего уровня, иногда гораздо более медленным. Мы получили в начале 1990-х реальную собственность и свободные цены, но не имели тогда ни адекватных экономических механизмов, ни адекватной правовой системы, – ничего, что позволило бы работать этим социально-экономическим институтам. Тем не менее, они спровоцировали изменения в других сферах — правовой, экономической, социальной, культурной — и заработали. Конечно, положение дел в России далеко не идеально, но движение происходит в совершенно определенном направлении. Например, за последние десять лет количество обращений в суд выросло в России в 21000 раз. То есть теперь вместо того, чтобы бить морду, наши граждане идут в суд. Это вселяет надежду.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика